Cтраница 1
Круммахер бесспорно обладает выдающимся ораторским, а также и поэтическим дарованием; его проповеди никогда не бывают скучными, переход от одной мысли к другой - уверенный и естественный; он силен преимущественно в антите-вах и в изображении мрачных картин - описание преисподней у него всегда отличается новизной и смелостью, сколько бы раз он ни возвращался к этой теме. С другой стороны, он слишком часто прибегает к библейской фразеологии и присущим ей образам, которые, несмотря на их, по большей части, остроумное применение, в конце концов неизбежно повторяются; вперемежку с ними - какая-нибудь в высшей степени прозаическая картяна из обыденной жизни или рассказ о его собственной судьбе и самых незначительных его переживаниях. Все это он тащит на кафедру, к месту или не к месту; недавно он в двух проповедях потчевал своих набожных слушателей рассказом о своей поездке в Вюртемберг и Швейцарию; в них он говорил о четырех своих победоносных диспутах с Паулюсом в Гейдельберге и Штраусом в Тюбингене, правда, совершенно иначе, чем отзывается об этом в одном письме Штраус. Его декламация местами очень хороша, и его сильная, убедительная жестикуляция часто вполне уместна, но временами поразительно манерна и безвкусна. Тогда он мечется по кафедре, наклоняется во все стороны, стучит по ней кулаком, топает ногами, как боевой конь копытом, и к тому же так кричит, что стекла звенят и люди на улице шарахаются с испугу. [1]
Круммахера, который возглашает перед всем собранием бесчисленные проклятия, осуждающие грешников, или рисует дьявольские сцены. [2]
Фридрих Вильгельм Круммахер, человек лет сорока, высокий, крепкий, с внушительной фигурой; однако, с тех пор как поселился в Эльберфельде, он начал заметно увеличиваться в объеме. Прическу он носит весьма своеобразную, в чем ему подражают все его приверженцы. Кто знает, быть может, когда-нибудь еще станет модой носить волосы а 1а Круммахер, однако такая мода превзошла бы по безвкусице все предшествовавшие, даже пудреные парики. [3]
Такие поучения портят все проповеди Круммахера; не столь сильно они выступают лишь в тех местах, где он говорит о противоположности между земной роскошью и смирением Христа или между гордыней светских владык и гордостью бога. [4]
Этот дух существовал с тех пор, как реформаты получили здесь преобладание, но оставался незаметным, пока проповедник Г. Д. Круммахер, умерший несколько лет назад, не принялся всячески его культивировать именно в этой общине; вскоре мистицизм расцвел пышным цветом, но Круммахер умер раньше, чем плод созрел; произошло это уже при его племяннике, д-ре Фридрихе Вильгельме Круммахере, который так тонко усовершенствовал и уточнил это учение, что недоумеваешь, за что принять все в целом - за нелепость или кощунство. [5]
Этот дух существовал с тех пор, как реформаты получили здесь преобладание, но оставался незаметным, пока проповедник Г. Д. Круммахер, умерший несколько лет назад, не принялся всячески его культивировать именно в этой общине; вскоре мистицизм расцвел пышным цветом, но Круммахер умер раньше, чем плод созрел; произошло это уже при его племяннике, д-ре Фридрихе Вильгельме Круммахере, который так тонко усовершенствовал и уточнил это учение, что недоумеваешь, за что принять все в целом - за нелепость или кощунство. [6]
Для этого и в литературе имеется огромный материал, не известный, конечно, философам. Когда после этого снова очутишься лицом к лицу с людьми вроде Круммахера или Штирнера, то находишь, что от давным-давно остались позади, на низшей ступени. Философия и изучение действительного мира относятся друг к другу, как онанизм и половая любовь. Святой Санчо, который вопреки отсутствию у него мыслей - что мы констатировали терпеливо, а он весьма патетически - все же остается в пределах мира чистых мыслей, может спастись от этого мира, конечно, только посредством морального постулата, постулата отсутствия мыслей ( стр. Книги), Он - бюргер, который спасается от торговли посредством banque-route cochonne 196, в силу чего он, конечно, становится не пролетарием, а несостоятельным и обанкротившимся бюргером. Штирнер становится не человеком практической жизни, а лишенным мыслей, обанкротившимся философом. [7]
Когда больше двадцати лет назад один проповедник в Бармене стал излагать с кафедры учение о предопределении не в столь строгой форме, как Круммахер, то прихожане начали курить в церкви, подняли шум и стали прерывать его речь под тем предлогом, что такая еретическая проповедь - вовсе не проповедь, так что власти были вынуждены вмешаться. Тогда Круммахер написал бар-менскому магистрату ужасающе грубое письмо, наподобие того, какое Григорий VII написал бы Генриху IV116, и повелел не трогать ханжей, ибо они, мол, только защищали дорогое их сердцу евангелие; в том же роде он произнес и проповедь. [8]
Эстетические достоинства его проповедей оцениваются в Эльберфельде лишь очень немногими; ибо, если сравнить с ним его трех коллег, из которых почти каждый имеет такую же большую аудиторию, то он окажется единицей, а остальные рядом с ним просто нулями, которые служат лишь для того, чтобы повысить его значение. Старейший из этих нулей носит имя Коль, что одновременно характеризует и его проповеди; второй - Герман, отнюдь не потомок того Германа119, которому они сейчас ставят памятник, долженствующий пережить историю и Тацита; третий - Балль - мяч для Круммахера; все трое в высшей степени ортодоксальны и в своих проповедях копируют дурные стороны проповедей Круммахера. Лютеранские пасторы в Эльберфельде - Зандер и Хюльсман прежде были смертельными врагами, когда первый служил еще в Вихлинг-хаузене и вступил в известный спор с братом своего теперешнего коллеги - Хюльсманом, служившим в Дале, а ныне находящимся в Леннепе. Теперь, при настоящем их положении, они относятся друг к другу благопристойно, но пиетисты стараются вновь оживить раздор, постоянно упрекая Хюльсмана во всякого рода проступках против Зандера. Третий в этой компании, Деринг, отличается очень оригинальной рассеянностью: он не в состоянии связать трех фраз, но, наоборот, может из трех частей проповеди сделать четыре, повторяя одну из них слово в слово и совершенно не замечая этого. [9]
Эстетические достоинства его проповедей оцениваются в Эльберфельде лишь очень немногими; ибо, если сравнить с ним его трех коллег, из которых почти каждый имеет такую же большую аудиторию, то он окажется единицей, а остальные рядом с ним просто нулями, которые служат лишь для того, чтобы повысить его значение. Старейший из этих нулей носит имя Коль, что одновременно характеризует и его проповеди; второй - Герман, отнюдь не потомок того Германа119, которому они сейчас ставят памятник, долженствующий пережить историю и Тацита; третий - Балль - мяч для Круммахера; все трое в высшей степени ортодоксальны и в своих проповедях копируют дурные стороны проповедей Круммахера. Лютеранские пасторы в Эльберфельде - Зандер и Хюльсман прежде были смертельными врагами, когда первый служил еще в Вихлинг-хаузене и вступил в известный спор с братом своего теперешнего коллеги - Хюльсманом, служившим в Дале, а ныне находящимся в Леннепе. Теперь, при настоящем их положении, они относятся друг к другу благопристойно, но пиетисты стараются вновь оживить раздор, постоянно упрекая Хюльсмана во всякого рода проступках против Зандера. Третий в этой компании, Деринг, отличается очень оригинальной рассеянностью: он не в состоянии связать трех фраз, но, наоборот, может из трех частей проповеди сделать четыре, повторяя одну из них слово в слово и совершенно не замечая этого. [10]
Когда больше двадцати лет назад один проповедник в Бармене стал излагать с кафедры учение о предопределении не в столь строгой форме, как Круммахер, то прихожане начали курить в церкви, подняли шум и стали прерывать его речь под тем предлогом, что такая еретическая проповедь - вовсе не проповедь, так что власти были вынуждены вмешаться. Тогда Круммахер написал бар-менскому магистрату ужасающе грубое письмо, наподобие того, какое Григорий VII написал бы Генриху IV116, и повелел не трогать ханжей, ибо они, мол, только защищали дорогое их сердцу евангелие; в том же роде он произнес и проповедь. [11]
Невозможно понять, как человек может уверовать в такие вещи, которые находятся в полнейшем противоречии с разумом и с библией. Тем не менее Круммахер с такой остротой сформулировал доктрину, проследил и укрепил ее во всех выводах, что нельзя ничего отвергнуть, если принять основу, а именно неспособность человека по собственному побуждению желать добра, а тем более творить его. Отсюда проистекает необходимость дарования этой способности извне, а так как человек не в состоянии даже желать добра, то бог должен ему навязать эту способность. Ею наделяет человека по своему произволу свободная божественная воля, что также, по крайней мере по внешней видимости, опирается на писание. На таком вздорном суждении покоится все учение; немногие избранные, nolerites volentes, обретают блаженство, другие осуждаются навеки: Навеки. Далее в писании сказано: никто не приходит к отцу, как только через меня; но язычники не могут прийти к отцу через Христа, ибо они Христа не знают, следовательно, все они существуют лишь затем, чтобы наполнить преисподнюю. Среди христиан много званых, да мало избранных; а многие званые были призваны только для вида: бог, надо думать, звал их пе слишком настойчиво, остерегаясь, как бы они, чего доброго, не послушались его; все ото во славу божию и дабы им не было прощения. Затем в писании также сказано: мудрость божия для мудрецов сего мира - глупость; эти слова мистики толкуют как приказ строить свое вероучение возможно бессмысленнее, чтобы хоть как-нибудь оправдалось это изречение. Как все это вяжется с учением апостолов, которые говорят о разумном богослужении и разумном млеке евангелия, - тайна сия непостижима для разума. [12]
Фридрих Вильгельм Круммахер, человек лет сорока, высокий, крепкий, с внушительной фигурой; однако, с тех пор как поселился в Эльберфельде, он начал заметно увеличиваться в объеме. Прическу он носит весьма своеобразную, в чем ему подражают все его приверженцы. Кто знает, быть может, когда-нибудь еще станет модой носить волосы а 1а Круммахер, однако такая мода превзошла бы по безвкусице все предшествовавшие, даже пудреные парики. [13]
Но истинным центром всего пиетизма и мистицизма является реформатская община в Эльберфельде. Испокон веку она отличалась строго кальвинистским духом, который в последние годы, в результате назначения самых ханжеских проповедников, - сейчас их там хозяйничает сразу четверо, - превратился в самую дикую нетерпимость и мало чем отличается от папистского духа. Там на собраниях учиняют форменные судилища над еретиками; там обсуждается поведение каждого, кто не посещает собраний; там рассуждают следующим образом: такой-то читает романы, и хотя в заголовке и значится христианский роман, но ведь пастор Круммахер объявил романы безбожными книгами; а такой-то, казалось, был богобоязненным человеком, но третьего дня его видели на концерте, и они всплескивают руками в ужасе от неслыханного греха. А если какой-нибудь проповедник прослывет рационалистом ( так именуют они всякого, кто хоть на йоту разойдется с ними во мнениях), то его уже не оставят в покое, за ним тщательно следят, совершенно ли черный на нем сюртук и вполне ли правоверного цвета на нем брюки; и горе ему, если его увидят в сюртуке с синеватым отливом или в рационалистическом жилете. Если же окажется, что кто-либо не верит в предопределение, то над ним тотчас же будет произнесен приговор, что он не намного лучше лютеранина, а лютеранин ведь недалеко ушел от католика, ну а католик и идолопоклонник прокляты по самой природе своей. [14]
Нужно оставить философию в стороне ( Виганд, стр. Для этого п в литературе имеется огромный материал, не известный, конечно, философам. Когда после этого снова очутишься лицом к лицу с людьми вроде Круммахера или Штирнера, то находишь, что они давным-давно остались позади, на низшей ступени. Философия и изучение действительного мира относятся друг к другу, как онанизм и. Святой Санчо, который вопреки отсутствию у него мыслей - что мы констатировали терпеливо, а он весьма патетически - все же остается в пределах мира чистых мыслей, может спастись от этого мира, конечно, только посредством морального постулата, постулата отсутствия мыслей ( стр. Он - бюргер, который спасается от торговли посредством banqueroute cochonne83, в силу чего ои, конечно, становится не пролетарием, а несостоятельным и обанкротившимся бюргером. Штирнер становится не человеком практической жизни, а лишенным мыслей, обанкротившимся философом. [15]