Cтраница 1
Баклунда, шведа, не говорившего по-русски, было расценено научной общественностью как оскорбление русской науки и вызвало взрыв негодования. [1]
Реакцию Рамберга - Баклунда можно рассматривать как принадлежащую к группе реакций экструзии ( см. разд. [2]
В споем заявлении Общему собранию Академии по поводу предложения об избрании г. Баклунда я указал также на требование Устава относительно открытия конкурсов на вакантные адъюнктуры. На это вкравшееся и академический обычай и нежелательное отступление от Устава указываемо было когда-то и проф. Устава особенно ясно и совершенно определенно поставлен был в заявлении г. Фаминцъша. [3]
Вскоре по забаллотировании Менделеева внесено было, как известно, в 1 - е отделение предложение об избрании г. Баклунда в адъюнкты по астрономии. Руководясь своими, уже выраженными пред Академией убеждениями, я во всяком случае не мог оставить без сопротивления попытку ввести в Академию молодого шведа, не говорящего по-русски и не обладающего русскою ученою степенью, тогда как имена заслуженных русских ученых, Ковальского, Бредихина, остались даже не названными в представлении, несмотря на то, что еще почти за двадцать лет пред тем в среде Академии указывалось на Ковальского как достойного кандидата. [4]
Устав ( в § 98 - м) говорит: в случае разногласия, Президент или Вицспрезидент, а в отсутствии их Непременный секретарь или обращает дело в вопрос, и тогда предмет спора решится по большинству голосов, или закрывает заседание и отлагает суждение до следующего собрания. Во всяком случае, очевидно, не могло состояться постановления баллотировать г. Баклунда в следующем заседании Общего собрания, так как, после указания некоторых членов не незаконность избрания его в 1 - е отделение, никакого голосования произведено не было. [5]
Очень характерно в этом отношении то, что произошло после выступления Бутлерова и Фаминцына с протестом против избрания Баклунда. Их выступления были поддержаны рядом академиков, в первую очередь, принадлежащих ко 2-му отделению ( русского языка и словесности), и, согласно уставу, решение вопроса должно было быть либо поставлено на голосование, либо отложено на следующее заседание, а заявления Бутлерова и Фаминцына занесены в протокол. Однако в протокол они не были занесены, но в нем оказалось решение баллотировать Баклунда в следующем Общем собрании. Этот протокол был уже представлен на подпись некоторым академикам, но не авторам заявлений. На запрос Бутлерова Веселовс. Физико-математическом отделении, где Весе-ловский мог рассчитывать на поддержку большинства. Тогда Бутлеров и Фаминцын сами разослали академикам копии своих заявлений. В заседании Общего собрания 6 / 18 февраля было читано Я. К. Гротом заявление десяти академиков, в том числе и Бутлерова, в котором подвергалась осуждению нарушающая устав практика составления и подписания протоколов и предлагалось придерживаться правил, соблюдаемых в коллегиальных учреждениях. [6]
В рукописи зачеркнут другой вариант начала этого абзаца: Если бы Академия официально обратилась, например, за мнением ко всем своим иностранным членам-корреспондентам, то это, не будучи лестно для русской Академии и русских ученых вообще, было бы, по крайней мере, справедливо и прилично. Что касается слов другого академика, Савича, то он оказался в особенности негодующим за то, что г. Баклунд встретил прошлого года помеху к своему избранию. Несколько ниже Бутлеровым зачеркнуто: Интересно проследить за постепенным превращением г. Савича в члены большинства: в 1874 г. он подписывает представление о Менделееве, в 1880 - м отказывает мне, специалисту, когда я обратился к нему с предложением присоединить ся к представлению о том же лице; вслед за тем он помогает представить Баклунда, в конце 1881-го он заодно с неспециалистами и без участия специалиста подписывает предложение о Бейлынтейне, а в начале 1882 года уже видит пострадавшею честь Академии в лице г. Баклунда. Не считает ли себя г. Савич членом Императорской, но не русской Академии. [7]
В рукописи зачеркнут другой вариант начала этого абзаца: Если бы Академия официально обратилась, например, за мнением ко всем своим иностранным членам-корреспондентам, то это, не будучи лестно для русской Академии и русских ученых вообще, было бы, по крайней мере, справедливо и прилично. Что касается слов другого академика, Савича, то он оказался в особенности негодующим за то, что г. Баклунд встретил прошлого года помеху к своему избранию. Несколько ниже Бутлеровым зачеркнуто: Интересно проследить за постепенным превращением г. Савича в члены большинства: в 1874 г. он подписывает представление о Менделееве, в 1880 - м отказывает мне, специалисту, когда я обратился к нему с предложением присоединить ся к представлению о том же лице; вслед за тем он помогает представить Баклунда, в конце 1881-го он заодно с неспециалистами и без участия специалиста подписывает предложение о Бейлынтейне, а в начале 1882 года уже видит пострадавшею честь Академии в лице г. Баклунда. Не считает ли себя г. Савич членом Императорской, но не русской Академии. [8]
Согласно всему сказанному, мы, я и Фаминцын, ожидали, с одной стороны, напечятания и рассылки наших заявлений, а с другой - нового обсуждения дела в следующем заседании Общего собрания. Спустя достаточно времени, мы справились в типографии Академии, и оказалось, что заявления наши вовсе не были сданы из канцелярии Непременного секретаря в типографию для напечатания. Произвол был совершенно явный, но еще гораздо более удивило нас известие, что составлен протокол собрания, заключающий именно то постановление ( баллотировать г. Баклунда в следующем заседании), невозможность которого нам казалась не подлежащей сомнению. Протокол этот был предъявляем нескольким академикам ( о - не нам) к подписанию и даже подписан некоторыми членами противного нам большинства. Мы сочли тогда нужным окончательно выяснить дело, и я отнесся к г. Непременному секретарю письменно, прося уведомления о судьбе наших заявлений и предупреждая, что я считаю себя обязанным принять, по моему усмотрению, доступные мне меры к тому, чтобы заявления мое и Фаминцына в самом непродолжительном времени могли подвергнуться предварительному обсуждению гг. академиков. В ответе мне г. Непременного секретаря говорилось: Я не имею права своею властью распоряжаться напечатанием заявления, читанного вами в заседании Академии наук 5-го декабря, так как вопрос о таком напечатании не был предложен собранию, которым поэтому и не сделано никакого постановления относительно этого вопроса. [9]
Делать какие-либо возражения в отделении было, разумеется, бесполезно - иг. Баклунд был избран большинством отделения; но при несении вопроса в Общее собрание Академии мною и академиком Фамин-цыным представлены были письменно веские и горячие возражения. Я напомнил и повторил сказанное мною прежде по поводу представления Шредера и сослался на дух17 Устава, ясно видный из параграфов, требующих предпочтения русским пред иностранцами. Далее я высказал, что по незнанию русского языка новому члену пришлось бы встать в то крайне печальное для члена русской Академии наук - и вовсе но лестное для самой Академии - положение, в котором академику, для ознакомления с русскими трудами, приходится прибегать к переводчику; а по таким переводам г. Баклунду как первенствующему судье по своей части пришлось бы судить о работах русских ученых и, но имея русской ученой степени, являться, быть может, судьей лиц, обладающих степенью доктора одного из русских унинерситетов. Естественным следствием незнания русского языка - говорилось далее - следствием, которого трудно не ожидать и за которое мудрено обвинять - не будет ли то, что, знакомясь по преимуществу с сочинениями на нерусском языке - естественно сближаясь скорее с учеными нерусского происхождения, такой академик по необходимости видит чужестранное ближе и в более ярком освещении, чем паше отечественное, мало доступное ому по языку. [10]