Cтраница 1
Состояние всеобщего братства так обольстительно, а современная борьба так полна бедствиями, что вполне естественно стремиться к первому и желать прекращения второй. Роскошная жизнь праздных людей возбуждает справедливое негодование бедных классов и тех, кто им сочувствует. [1]
Один из периодов в мировой истории, характеризуемый астрологами как эпоха всеобщего братства и завоевания космоса. [2]
Настоящее собрание свидетельствует о том чувстве, которое горит в груди каждого человека, о чувстве всеобщего братства. Пусть в результате полученного нами воспитания мы не пользуемся одними и теми же звуками, когда выражаем друг другу это общее чувство; пусть различия языка метают нам делиться между собой этим чувством; пусть наши общие враги подхватывают и пускают в ход тысячи предрассудков, чтобы помешать развитию взаимного понимания и всеобщего братства; все же, несмотря на все эти препятствия, это могучее чувство любви остается неискоренимым. Это чувство влечет страдальца к товарищу по несчастью, влечет борца за лучшую жизнь к соратнику в борьбе. Нашими соратниками были и те, чью революцию мы чествуем сегодня вечером; они были воодушевлены теми же стремлениями, которые соединяют и нас и которые, может быть, приведут нас к подобной же п, будем надеяться, более успешной битве. [3]
Мы достаточно часто указывали на то, что сладкие мечты, возникшие после февральской и мартовской революций, например мечтания о всеобщем братстве народов, о федеративной республике Европы и вечном мире, по существу прикрывали только безграничную растерянность и бездеятельность тогдашних идейных вожаков. [4]
В ответ на это возражение допустим, что добро осуществлено - не в чьей-нибудь личной жизни только, но в жизни целого общества, осуществлен идеальный общественный строй, царствует полная солидарность, всеобщее братство. Непроницаемость эгоизма упразднена; все находят себя в каждом, и каждый - во всех других. Но если эта всеобщая взаимно-проницаемость, в которой сущность нравственного добра, останавливается перед материальной природой, если духовное начало, победивши непроницаемость человеческого психического эгоизма, не может преодолеть непроницаемость вещества, эгоизм физический, то, значит, эта сила добра или любви не довольно сильна, значит, это нравственное начало не может быть осуществлено до конца и вполне оправдано. [5]
Во время республики они думали, что достаточно подчас ободрить все языцы словом solidarite des peuples, обещанием, гкак только дома обдо-сужатся, завести всемирную республику, основанную на всеобщем братстве. [6]
Настоящее собрание свидетельствует о том чувстве, которое горит в груди каждого человека, о чувстве всеобщего братства. Пусть в результате полученного нами воспитания мы не пользуемся одними и теми же звуками, когда выражаем друг другу это общее чувство; пусть различия языка метают нам делиться между собой этим чувством; пусть наши общие враги подхватывают и пускают в ход тысячи предрассудков, чтобы помешать развитию взаимного понимания и всеобщего братства; все же, несмотря на все эти препятствия, это могучее чувство любви остается неискоренимым. Это чувство влечет страдальца к товарищу по несчастью, влечет борца за лучшую жизнь к соратнику в борьбе. Нашими соратниками были и те, чью революцию мы чествуем сегодня вечером; они были воодушевлены теми же стремлениями, которые соединяют и нас и которые, может быть, приведут нас к подобной же п, будем надеяться, более успешной битве. [7]
Но приведите их сюда, на наше собрание, п они поймут друг друга, они подадут друг другу руку. Если бы перед какой-нибудь битвой защитники свободы могли обратиться с речью к своим братьям, то битвы бы не было; напротив, вместо неб состоялось бы собрание друзей, подобное нашему. О, если бы мы могли устроить хотя бы одно такое собрание на поле битвы, - как быстро справились бы мы со всемп алчными кровопийцами, которые теперь угнетают и разоряют нас. Друзья, таково выражение общечеловеческого чувства, жар которого, сосредоточенный в фокусе всеобщего братства, зажигает огоаь энтузиазма; он скоро растопит все стоящие на пути ледяные горы, слишком долго разделявшие между собой братьев. Вейтлинг вернулся на свое место при долго не смолкавших аплодисментах. [8]
Мы уверены, что ваши единодушные усилия и стремления увенчаются заслуженным успехом. Да будет вам суждено скоро устроить лучший социальный порядок на вашей родине и помочь миллионам ваших братьев и сестер достигнуть той свободы слова, совести и убеждений, которая есть их прирожденное право. Мы очень рады, что люди столь высоких убеждений и столь самоотверженные заседают в нашей церкви Братства, где мы также стремимся к идеалу всеобщего братства и любви. [9]
Чисто психологически в одном и том же направлении здесь прежде всего действовала своеобразная эйфория, свойственная всем видам сублимированного религиозного экстаза. Поэтому глубина и спокойствие блаженного состояния всех героев акосмической доброты во всех религиях спасения всегда соединялись с полным сострадания знанием о природном несовершенстве, как собственном, так и человеческой сущности вообще. При этом психологическая окраска, а также рационально-этическое толкование внутреннего состояния могли быть, конечно, в остальном самыми различными. Однако его этическое требование всегда шло в направлении всеобщего братства, преступающего все границы социальных союзов, часто и границы собственного религиозного союза. [10]
Здесь уже нет тех ограничений, которые накладывает этика братской любви на отношение к ближнему. Заповеди всех этических рационализированных религий спасения, в том числе христианские заповеди, регулируют отношения к собрату по религиозной общине. Они рождаются в этой социальной структуре. В своем дальнейшем развитии, говорит Вебер, они возвышаются до коммунизма, основанного на братской любви к страждущему как таковому, любви к человеку вообще, наконец - любви к врагу. Узы веры ограничивали проявления этих чувств общиной, но в идеале это этическое требование всегда шло в направлении всеобщего братства, переступающего все границы социальных союзов. В результате, что существенно важно для понимания концепции Вебера, чувство религиозного братства всегда сталкивалось с порядками и ценностями мирской жизни. [11]
Столь же острой должна была стать для последовательной этики братства непримиримость по отношению к политическому устройству мира. Он боролся с другими подобными ему богами, как боролась и сама община, именно в борьбе подтверждая свое могущество. Упомянутая проблема возникла лишь тогда, когда эти границы были преодолены универсальными религиями, следовательно, учением о едином Боге, и полностью там, где этот Бог стал Богом любви, - в религии спасения основой для этого служило требование всеобщего братства. [12]
Конечно, всякое партийное руководство стремится к успехам, и это очень хорошо. Но бывают обстоятельства, когда надо иметь мужество пожертвовать немедленным успехом ради более важных вещей. Особенно такая партия, как наша, конечный успех которой абсолютно обеспечен и которая за наше время и иа наших глазах так гигантски выросла, вовсе не нуждается всегда и безусловно в немедленном успехе. Как громом оглушенные, буржуа объявили его всемогущим. Подавляющее большинство членов Интернационала думало, что так будет продолжаться вечно. Мы же знали отлично, что пузырь должен лопнуть. Находившиеся в нем сектанты обнаглели, злоупотребляли Интернационалом, надеясь, что им будут дозволены величайшие глупости и низости. Прекрасно зная, что пузырь когда-нибудь должен лопнуть, мы старались не оттягивать катастрофы, а вывести из нее Интернационал чистым и нефальсифицированным. А ведь почти все эти разочарованные, надеявшиеся найти в Интернационале идеал всеобщего братства и примирения, разводили у себя дома еще более жестокую склоку, чем та, которая разразилась в Гааге. Теперь сектантствующие склочники проповедуют примирение и кричат о нас, что мы люди неуживчивые, диктаторы. [13]