Cтраница 1
Речь Александра была произнесена по-французски. После того как он закончил, был прочитан перевод речи на польский язык. О значении, которое придавалось этому выступлению императора, о стремлении сделать его предметом самой широкой гласности свидетельствует тот факт, что речь была немедленно, в страшной спешке, переведена на русский язык и опубликована в русских газетах. [1]
Молниеносно разнесшаяся по России речь Александра I произвела глубокое, хотя и неоднозначное впечатление. Близкие ко двору сановники были удивлены и даже шокированы. Почти сразу же возникла мысль о том, насколько реалистичны были обещания императора. Русских, находившихся в Варшаве, всего более занимала речь, произнесенная императором при открытии народного собрания, в которой сказано было, что государь намерен был и в России ввести политическую свободу. Без сомнения, весьма любопытно было слышать подобные слова из уст самодержца, но надобно будет видеть, думал я, приведутся ли предположения сии в действие. [2]
Если 17 апреля Вяземский закончил перевод заключительной речи Александра I, то несомненно, что в мае он мог заниматься только переводом польской конституции и дополнительных актов к ней. [3]
Аскенази так же произвольно соединил несколько мест из речи Александра I в один самостоятельный отрывок. [4]
С самого начала предполагалось, что сейм будет открыт речью Александра I. [5]
Близящееся освобождение крестьян и неминуемые крестьянские бунты, слишком поспешное оглашение намерений верховной власти, с одной стороны, неверие в реальность воплощения их в действительность - с другой, страх и надежды - все это явственно звучит в откликах современников на варшавскую речь Александра I. [6]
Тургеневу варшавское издание речи Александра I на французском языке, П. А. Вяземский на полях ее против слов о намерении, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости, распространить конституцию на Россию сделал приписку: Croyez cela et buver de Геаи ( ИРЛИ. Предлагавшиеся в литературе переводы этой фразы: Верьте этому и попивайте водичку ( Лотман Ю. М. П. А. Вяземский и движение декабристов / / Учен. [7]
Нет никаких оснований усматривать в любых словах варшавской речи Александра I какие бы то ни было обещания в будущем расширить территорию Царства Польского за счет прочно вошедших в состав Российской империи ее западных окраин. [8]
В нашем распоряжении нет никаких данных, позволяющих точно установить время, когда в канцелярии Новосильцева начали работать над проектом. Очевидно только, что готовить его стали не сразу после варшавской речи Александра I. Это обстоятельство показывает, что решение практически приступить к реализации данных тогда обещаний далось императору нелегко и было плодом серьезных размышлений. Выше было показано, что в среде высшей бюрократии и аристократии никто не выразил одобрения его заявлениям, ни в ком не нашел он явной поддержки своим замыслам. Тем важнее, что решение было все-таки им принято и деятельность Новосильцева началась. Трудно сказать, на что рассчитывал Александр, предпринимая дело, которое явно должно было встретить серьезное сопротивление. Однако в это время он, видимо, не терял надежды на осуществление назревших, как ему казалось, перемен. [9]
Однако он был убедительно опровергнут А. В. Предте-ченским, который писал о неправомерности квалификации варшавской речи Александра как попытки ввести в заблуждение европейскую и русскую общественность. Предтеченский справедливо указывал, что Александр прекрасно понимал, каких духов вольномыслия он вызовет своей речью, так же как знал о неминуемом протесте, который в ответ на нее подымется в крепостнических кругах. Но в том, что произошло в Варшаве, Предтеченский видел только очередной поворот в жизни царя и определял его как минутное отклонение ( Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. [10]
Вяземский писал Н. И. Тургеневу: Пока правительство не разрешит То be or not to be - до этого времени не должно касаться иных предметов. О конституционных перспективах он судит в этот момент с крайней осторожностью. Речь Александра кажется ему только преддверием, обещанием настоящего дела: Впрочем, речь государя, у нас читанная, кажется, должна быть закускою перед приготовляемым пирогом. Свои впечатления от речи императора Вяземский описывает следующим образом: Я стоял в двух шагах от него, когда он произносил ее, и слезы были у меня на глазах от радости и от досады; зачем говорить полякам о русских надеждах. [11]
Речь государя, на сейме говоренная - писал А. А. Закревский П. Д. Киселеву из Варшавы 31 марта 1818 г. - прекрасная, но последствия для России могут быть ужаснейшие, что ты из смысла оной легко усмотришь. Киселев, отвечая ему 11 апреля из Тирасполя, отмечал, что речь Александра возбудила во 2 - й армии надежды на возможные перемены ( и здешние возмечтали много о будущем своем блаженстве), но предвидел, что толки будут разные. Характерно, что стоявших достаточно близко к Александру I генералов удивляла вовсе не его приверженность к конституции, а то, что он осмелился ее так решительно и, с их точки зрения, поспешно высказать. [12]
На одном из его выступлений на собрании большевистской группы присутствовала Мария Александровна. Впервые она слышала публичное выступление своего сына, и мне казалось - отмечала сопровождавшая мать Мария Ильинична - что, слушая его, она вспоминала другую речь, которую ей пришлось слышать - речь Александра Ильича на суде. [13]
Все изложенное заставляет полностью отвергнуть мысль, что в письме Вяземского от 22 июля 1818 г. речь идет о переводе на русский язык проекта русской конституции. Убедившись в этом, мы поймем и свободу, с которой Вяземский писал об этом в открыто отправленном письме, и некоторое пренебрежение к своей работе. Даже стилистически выражение отвалял совершенно аналогично слову отдули, употребленному Вяземским по отношению к переводу второй речи Александра I в Варшаве, не имевшей принципиального значения. [14]