Cтраница 1
Позорные вещи, до которых опустился Луначарский, - не исключение, а порождение эмпириокритицизма, и русского, и немецкого. [1]
Когда я вижу Базарова, говорящего эти позорные вещи, под ручку с Потресовыми, Левицкими и К, уверяющими рабочий класс, что ему нужна не гегемония, а классовая партия, когда я вижу, с другой стороны, Плеханова, поднявшего ( по презрительному выражению великолепного Потресова) гвалт при малейших признаках серьезных колебаний из-за вопроса о гегемонии, я говорю себе: большевики оказались бы именно такими изуверами фракционной буквы, которыми изображали их враги, если бы они поколебались при таком положении хоть минуту, если бы они усомнились хоть на секунду в том, что их долг, долг всех традиций большевизма, всего духа его учения и его политики - протянуть руку Плеханову, выразить ему полное товарищеское сочувствие. Нас разделяли и разделяют вопросы о том, как следовало тогда-то и тогда-то действовать гегемонам, но мы - товарищи во время распада, в борьбе с людьми, для которых вопрос о гегемонии есть пустяковейшее недоразумение. [2]
Господа Даны и Потресовы с К, пишущие эти позорные вещи, не могут не знать, что тысячи пролетариев были в партии уже в 1903 году, 150 тысяч в 1907 году, что и теперь тысячи и десятки тысяч рабочих издают и распространяют подпольные листки, как члены подпольных ячеек РСДРП. Но господа ликвидаторы знают, что они защищены столыпинской легальностью от легального опровержения их подлой лжи и еще более подлых ужимок насчет подполья. [3]
Социал-демократы, которые пишут в резолюциях для руководства всей партии такие позорные вещи, или которые одобряют эти удачные резолюции, до того ослеплены резонерством, вытравившим весь живой дух из марксизма, что они не замечают, как эти резолюции превращают в фразу все их остальные хорошие слова. Возьмите вы любую их статью из Искры, возьмите даже пресловутую брошюру нашего знаменитого Мартынова, - вы услышите речи о народном восстании, о доведении революции до конца, о стремлении опереться на народные низы в борьбе с непоследовательной буржуазией. Но ведь все эти хорошие вещи превращаются в жалкую фразу с того момента, как вы принимаете или одобряете мысль об ослаблении, вследствие отчуждения буржуазии, размаха революции. Одно из двух, господа: или мы с народом должны стремиться провести революцию, одержав полную победу над царизмом, вопреки непоследовательной, своекорыстной и трусливой буржуазии; - или мы не допускаем этого вопреки, мы боимся, как бы не отшатнулась буржуазия, и тогда мы предаем пролетариат и народ буржуазии, непоследовательной, своекорыстной и трусливой буржуазии. [4]
Когда он оставлял работный дом, ему выдали присланные на его имя письма с деньгами: они чежали в канцелярии работного дома шесть недель и в соответствии с правилами этого дома были вскрыты начальником. В работном доме в Бирмингеме происходили такие позорные вещи, что в декабре 1843 г. туда, наконец, был послан чиновник для расследования дела. Он установил, что четверо trampers ( мы объясняли выше значение этого слова) были заперты совершенно раздетыми в карцер ( blackhole) под лестницей; их здесь продержали 8 - 10 дней, часто голодными, не давая им ничего есть до середины дня - и это в самое суровое время года. Один маленький мальчик подвергся всем видам заключения в этом доме: сначала он сидел в сводчатой сырой и тесной кладовой, затем два раза в карцере, причем во второй раз он оставался в нем три дня и три ночи; затем он столько же времени просидел в старом карцере, еще худшем, чем первый, и наконец в специальной ночлежке для бродячих безработных, вонючей, отвратительной, грязной дыре с дощатыми нарами, в которой чиновник при ревизии застал еще двух оборванных, скорчившихся от холода мальчиков, находившихся там уже четыре дня. В карцер часто сажали до семи человек, а в ночлежку - до двадцати. [5]
Когда его жена, тоже находившаяся в работном доме, захотела отдать ему свою небольшую порцию пива, то ей сделали замечание и заставили выпить это пиво в присутствии надзирательницы. Робсон заболел, но и тогда обращение с ним не стало лучше. Наконец, по его просьбе его отпустили вместе с женой, и он оставил работный дом, напутствуемый самыми оскорбительными выражениями. Когда он оставлял работный дом, ему выдали присланные на его имя письма с деньгами: они лежали в канцелярии работного дома шесть недель и в соответствии с правилами этого дома были вскрыты начальником. В работном доме в Бирмингеме происходили такие позорные вещи, что в декабре 1843 г. туда, наконец, был послан чиновник для расследования дела. Он установил, что четверо trampers ( мы объясняли выше значение этого слова) были заперты совершенно раздетыми в карцер ( blackhole) под лестницей; их здесь продержали 8 - 10 дней, часто голодными, не давая им ничего есть до середины дня - и это в самое суровое время года. Один маленький мальчик подвергся всем видам заключения в этом доме: сначала он сидел в сводчатой сырой и тесной кладовой, затем два раза в карцере, причем во второй раз он оставался в нем три дня и три ночи; затем он столько же времени просидел в старом карцере, еще худшем, чем первый, и наконец в специальной ночлежке для бродячих безработных, вонючей, отвратительной, грязной дыре с дощатыми нарами, в которой чиновник при ревизии застал еще двух оборванных, скорчившихся от холода мальчиков, находившихся там уже четыре дня. В карцер часто сажали до семи человек, а в ночлежку - до двадцати. [6]