Cтраница 2
Все же, хотя и следует идти навстречу публике, уступать ей во всем нельзя. Официальный повод следует использовать как исходный пункт для развития темы, которая сама по себе может стать интересной и важной. Нередко повод имеет для слушателей только случайное значение. Ораторы в актовых и юбилейных речах все еще считают своей обязанностью говорить привычные и наскучившие вещи на темы, вроде Долг молодежи, Стопроцентный американизм1 или Критический момент. Слушателя непрерывно бомбардируют разглагольствованиями на избитые темы, утратившие подлинное значение и представляющие пустоту, заполняемую случайно пришедшими в голову мыслями. На политических собраниях большинство выступающих поддается очередной истерии. Редко случается, чтобы на них честно и созидательно прорабатывался поставленный вопрос. [16]
Разве уже в одном этом пункте дело свободы печати не совпало со свободой ландтага. Эта коллизия тем более интересна, что здесь ландтагу, в его собственном лице, дано было доказательство того, как призрачны все остальные свободы при отсутствии свободы печати. Одна форма свободы обусловливает другую, как один член тела обусловливает другой. Всякий раз, когда под вопрос ставится та или другая свобода, теп самым ставится под вопрос п свобода вообще. Гды есть особый сопрос. Свобода остается свободой, в чем бы она ни выражалась: в типографской ли краске, во владении ли землей, в совести: лп я -: о в политическом собрании. Но лойялышй друг свободы, кигорый чувствовал бы себя задетым в своей чести, если бы попшлось голосованием ответить на вопрос: быть или не быть свободе. Ему кажется, что предмет его суждения - чуждая ему сущность, а между тем он осуждает спою собственную сущность. Таким образом, шестой рейнский ландтаг, осудив свободу печати, осудил самого себя. [17]
Правительство опять идет на экономические уступки. Стачечному движению по всей России положено прочное основание. Революционная интеллигенция повально становится социал-демократической. Рабочий идет на помощь студенту. Пролетариат выносит на улицу свой клич: долой самодержавие. Радикальная интеллигенция распадается окончательно на либеральную, революционно-буржуазную и социал-демократическую. Участие организаций революционной социал-демократии в демонстрациях становится все более широким, активным, прямым. Политическое движение пролетариата не примыкает уже к интеллигентскому, студенческому движению, а само вырастает непосредственно из стачки. Участие организованной революционной социал-демократии еще более активное. Пролетариат завоевывает для себя и для революционных социал-демократов своего комитета свободу массовых уличных собраний. Пролетариат впервые противопоставляет себя, как класс, всем остальным классам и царскому правительству. Опять стачки сливаются с политической демонстрацией, но на еще более широком базисе. Стачки охватывают целый район, в них участвуют более сотни тысяч рабочих, массовые политические собрания повторяются во время стачек в целом ряде городов. Но канун оказывается сравнительно долгим, как бы приучая нас к тому, что могучие классы иногда копят силы месяцами и годами, как бы испытывая маловерных интеллигентов, примыкающих к социал-демократии. [18]