Cтраница 1
Общественная совесть не может и не должна быть спокойна после раскрытия ужасающей правды. [1]
Общественная совесть удерживает от всякого действия, оскорбляющего их, посредством надзора за поведением граждан и особых наказаний, которыми она располагает. В других случаях принуждение менее сильно, но все-таки существует. Если я не подчиняюсь условиям света, если я, одеваясь, не принимаю в расчет обычаев моей страны и моего класса, то смех, мною вызываемый, и то отдаление, в котором меня держат, производят, хотя и в более слабой степени, то же действие, что и наказание в собственном смысле этого слова. В других случаях имеет место принуждение хотя и косвенное, но не менее действенное. [2]
Война во Вьетнаме пробудила общественную совесть новых слоев и социальных сил в Австралии. [3]
Разве этого не достаточно для солидного успокоения общественной совести. [4]
Конкуренция порождает нищету, она разжигает гражданскую войну, изменяет естественные условия земных поясов, перемешивает национальности, вносит смуту в семьи, развращает общественную совесть, извращает понятия о правосудии, о справедливости, о морали, и, что всего хуже, она разрушает честную и свободную торговлю, не давая взамен этого даже синтетической стоимости, постоянной и честной цены. Конкуренция разочаровывает всех, не исключая самих экономистов. [5]
Учреждение присяжных в уголовном суде оказалось для России совершенно ложным, совсем несообразным с условиями нашего быта и с устройством наших судов и, как ложное в существе своем и в условиях, послужило и служит к гибельной деморализации общественной совести и к извращению существенных целей правосудия... От этого учреждения необходимо нам отделаться, дабы восстановить значение суда в России. [6]
Значит, образы мыслей, типы поведения и даже чувства обладают тем замечательным свойством, что могут существовать вне нашего сознания. Система социального контроля является той общественной совестью, которая призвана удерживать людей от антисоциальных поступков. Если человек совершает такие поступки, то социальные институты принуждения наказывают его за эти отступления. [7]
Что особенно замечательно и характерно для переживаемой нами эпохи, - писал Н. Н. Бекетов, - так это параллельное с ростом знаний пробуждение общественной совести, и я смело утверждаю, что это не есть случайное совпадение, а следствие тесной связи науки и нравственности, иначе говоря, связи между ростом нашего знания и большим сознанием наших общественно-нравственных обязанностей. Наука изучает только вечные законы природы, она стремится приблизиться к истине... Наука может ошибаться, но она никогда не обманывает. Что же такое нравственный идеал, к которому должно стремиться человечество, как не та же истина во взаимных человеческих отношениях. Разве не в истине заключается и идея справедливости. [8]
Когда люди, думающие и потихоньку утверждающие, что Христос устарел, превзойден или что его вовсе не было, что это-миф, выдуманный апостолом Павлом, вместе с тем упорно продолжают называть себя истинными христианами и проповедь своего пустого места прикрывать переиначенными евангельскими словами, тут уже равнодушие и снисходительное пренебрежение более не у места: ввиду заражения нравственной атмосферы систематическою ложью общественная совесть громко требует, чтобы дурное дело было названо своим настоящим именем. [9]
Россию на настоящий исторический путь, Петр Великий почувствовал неполноту этой власти. Он вовсе не хотел ее ограничивать внешним образом ( не да издадите каковый о сем декрет), а именно только восполнит ее внутренне другим, нравственным, началом - советом. Он понял на важном частном случае, что государственная власть, не ограниченная в своих правах, для достойного исполнения своих обязанностей должна опираться на двоякое содействие: на религиозный авторитет независимого священства и на свободный голос общественной совести в лице лучших людей, носителей народной будущности. Божией воли и высшего достоинства человеческого: ты не должен, тебе не позволено, есть пределы вечные. Вместо этого и духовные, и мирские советчики, к которым он обращался за разъяснением своей обязанности, указывали ему только на права его власти, в которых он сам нисколько не сомневался, но которые считал бесполезными для решения нравственного вопроса. [10]
Мирабо дал основные положения налоговых воззрений физиократов. Мирабо полагал, что всякое обложение должно отвечать трем принципам: во-первых, оно должно быть основано непосредственно на самом источнике доходов; во-вторых, оно должно быть в известном постоянном соотношении с этими доходами; в-третьих, оно не должно быть слишком обременено издержками взимания. Откупщиков он считает паразитами, подтачивающими государство и народное хозяйство. Сборщик налогов никогда не бывает желанным гостем, даже тогда, когда он является непосредственным представителем местной или центральной власти. Но когда он является откупщиком, личная прибыль или убыток которого зависят от размеров собранной суммы налогов, когда его агенты, лишенные крупицы сострадания, понимания или желания выслушать извинения или объяснения, насилуют общественную совесть неумолимыми строгостями, в то время как хозяева их наживают огромные состояния на общественный счет, он возбуждает только ненависть. Мирабо предлагает не только уничтожить откуп, но даже вычеркнуть из французского словаря слово откупщик. Мирабо особенно много внимания уделил юридической природе обложения. Он приходит к выводу, что никакой налог не может быть взимаем без согласия подданных. Вотирование налога вытекает из признания права собственности. Там, где налоги не вотируются, по мнению О. [11]