Cтраница 2
Сравнивая более тяжкие и менее тяжкие половые преступления ( см. табл. XX), мы видим, что, если первые с течением годов не увеличились и даже очевидно уменьшились, принимая во внимание рост населения, то вторые чрезвычайно возросли, именно почти на четыреста процентов. Таким образом весьма вероятно, что половые преступления, или аномалии и извращения, если и не фигурируют в усиленных пропорциях на суде, то возрастают в жизни. Очевидно, что зло только переменило свои формы: из преступления, наказуемого законом, оно превратилось в простой разврат, или в психопатическое явление, и из ведения прокуратуры перешло в область судебной медицины. Но, с точки зрения психологической медицины, это опасное зло продолжает существовать по-прежнему и является таким же показателем болезненности и развращения общества, как и те половые аномалии, которые остаются на фильтре суда и караются законом. Зло лишь перестало быть наказуемым: расплывшись, превратившись в другие эквиваленты, ставши неуловимым, оно только приобрело для себя jus impune necandi и, существуя скрыто, в среде общества продолжает быть настолько же, если не более вредным, как и в своей первоначальной форме, и по-прежнему отравляет своей гнилостью нравственную атмосферу. Эта точка зрения находит себе фактическое подтверждение в рапорте французского министра юстиции Darlan a, представленном Президенту республики в 1895 году. Сравнив карту телесных повреждений и убийств с одной стороны и карту более легких и более тяжких половых преступлений с другой, Darlan говорит, что привычка к ссорам, дракам и побоям не в такой степени предрасполагает общество к убийствам, как легкие преступления против нравственности располагают к растлению детей. Даже и самые ничтожные преступления против общественной нравственности, говорит в заключение Darlan, чрезвычайно опасны для общества: половые преступления - это наклонная плоскость, по которой общество легко переходит от незначительных уклонений к чудовищным половым извращениям и преступлениям. Иными словами - за менее тяжкими половыми преступлениями неукоснительно следуют более тяжкие. Приведенные нами выше статистические цифры подтверждают это для России. [16]
Открытие собора было внушительно. Две трети огромного храма, посвященаого единству всех культов, были, уставлены скамьями: а другими сиденьями для членов собора, одна треть была занята высокою эстрадой, где, кроме императорского трона и другого - пониже, для великого мага - он же кардинал-имперский канцлер, были ряды кресел сзади для министров, придворных и статс-секретарей, а сбоку более длинные ряды кресел, назначение которых было неизвестно. На хорах были оркестры музыки, а на соседней площади выстроились два гвардейские полка и батареи для торжественных залпов. Члены собора уже отслужили свои богослужения в разных церквах, и открытие собора должно было быть вполне светским. Когда вошел император с великим магистром и свитою и оркестр заиграл марш единого человечества, служивший имперским международным гимном, все члены собора встали и, махая шляпами, трижды громко прокричали: Vivat. Император, ставши около трона и с величественною благосклонностью протянувши руку, произнес звучным и приятным голосом: Христиане всех толков. Возлюбленные мои подданные и братья. От начала моего царствования, которое Вышний благословил такими чудными и славными делами, я ни разу не имел повода быть вами недовольным; вы всегда исполняли свой долг по вере и совести. [17]
Разве не революционная фраза, - спрашивает он, - или совершенно безжизненное доктринерство рассуждения г. о значении земства как орудия укрепления самодержавия. Струве видит тут и усвоение идеи славянофилов 6в, и согласие с Горемыкиным, и геркулесовы столбы мертвой доктрины. Струве всякое указание на двойную игру реформаторов сверху кажется славянофильством и реакционностью, - точь-в-точь так, как все европейские Ивы Гюйо объявляют реакционной социалистическую критику частной собственности. Неудивительно, конечно, что, ставши реформатором, г. Струве утратил способность понимать двусторонний характер реформ и значение их как орудия укрепления господства правящих, укрепления ценой октроирова-ния реформ. [18]
На другой день комиссары отправились к гетману, и Кисель начал со слезами умилительную речь, говорил, что Хмельницкий не только Польшу и Литву, но и русскую веру, святые церкви хочет отдать поганым без причины. Если ему нанесена обида, если Чаплинский виноват, то готова награда; если Войско Запорожское обижено тем, что уменьшили его число, отняли земли, то король обещает все вознаградить; пусть подумает, что, как Польша и Литва не удержат поганых без Запорожья, так и Запорожье не защитится от поганства без польского войска; уговаривал, чтоб отступился от черни, пусть крестьяне пашут, а козаки воюют, пусть реестровых Козаков будет 12000 или 15000, пусть идет лучше воевать поганых за границу. Богдан отвечал: Нечего много толковать. Было время трактовать со мною, когда меня Потоцкий гонял за Днепром, и на Днепре было время, и после Желтоводской, и после Корсунской битвы, и после Пилявец, и под Константиновом, и под Замостьем, и когда я из-под Замостья шесть недель шел до Киева, а теперь уже не время; мне удалось сделать то, о чем и не мыслил, покажу потом и то, что замыслил. Выбью из польской неволи народ русский весь. Вся чернь, которая ее держится, по Люблин, по Краков, поможет мне в этом, и я чернь не выдам, чтоб вы, задавивши крестьянство, и на коза-ков не ударили. Буду иметь двести, триста тысяч своих, всю орду, подле меня Тугай-Бей, брат мой, душа моя, единственный сокол на свете, готов он все сделать, что я ни захочу, вечна наша козацкая приязнь, которой целый свет не разорвет. За границу войною не пойду, саблю на турок и татар не подниму, будет с меня Украины, Подола, Волыни, довольно добра в земле и княжестве моем по Львов, Хельм и Галич, а ставши над Вислой, скажу остальным ляхам: сидите, молчите, ляхи. [19]
Крым единовременно 200000 злотых и потом присылать ежегодно по 90000, а для своего союзника Хмельницкого выговорил следующие условия: 1) число Войска Запорожского будет простираться до 40000 человек и составление списков поручается гетману; позволяется вписывать в козаки как из шляхетских, так и из королевских имений, начавши от Днепра, на правой стороне в Димере, в Горностайполе, Ко-рыстышове, Паволоче, Погребище, Прилуке, Виннице, Бра-славле, Ямполе, в Могилеве, до Днестра, а на левой стороне Днепра в Остре, Чернигове, Нежине, Ромнах, даже до московского рубежа. Чигирин с округом должен всегда находиться во владении гетмана запорожского. В тех местах, где будут жить реестровые козаки, коронные войска не могут занимать квартир. В тех местах, где будут находиться козацкие полки, жиды не будут терпимы. Об унии, о церквах и имениях их будет сделано постановление на будущем сейме; король позволяет, чтоб киевский митрополит заседал в сенате. Все должности и чины в воеводствах Киевском, Черниговском и Брацлавском король обещает раздавать только тамошней шляхте греческой веры. Иезуиты не могут находиться в Киеве и в других городах, где есть школы русские, которые все должны оставаться в целости. Хмельницкий представился Яну Казимиру и, ставши на одно колено, произнес речь, в которой повторил, что у него и в мысли никогда не было поднимать оружие против короля, но что козаки восстали против шляхетства, которое угнетало их как самых последних рабов. [20]