Cтраница 1
Топонимия Восточной Прибалтики не только обширна, но и разнообразна. В ней присутствуют этнонимы и отэтноними-ческие названия земель ( semskr - Samland, kurir - Kurland и др.), названия рек ( Duna - Западная Двина, Vindoy - Вента. [1]
Древнескандинавская топонимия с корнем oust - / / Скандинавский сборник. [2]
Дальнейшее развитие топонимии с корнем aust - связано как с исторической ситуацией ( прекращением функционирования пути из варяг в греки, изменением характера русско-скандинавских отношений), так и с литературной жизнью топонимов. [3]
Сказанное подводит нас к осознанию принципиально важного общего положения: историческая топонимия может стать весьма ценным источником особенно при изучении древнейшего периода межэтнических контактов. Источник этот тем более перспективен, что практически не изучен. Не изучен же он не в последнюю очередь потому, что в полной мере подобное изучение под силу только лингвисту. Но причина не только в этом: чаще всего топонимия выпадает из поля зрения историка, так как просто не входит в круг привычных для него традиционных источников. Из-за этого остаются втуне даже такие данные, для использования которых вовсе не требуется особой языковедческой квалификации. [4]
События и имена героев Крестьянской войны 1773 - 1775 гг. в топонимии Южного Урала / / Вопросы топонимики Башкирии. [5]
Но то были разрозненные экспедиции в страны, мало знакомые скандинавам, и потому они не оставили сколько-нибудь существенных следов в древнескандинавской топонимии, кроме одного-двух обозначений, которые к тому же были чрезвычайно расплывчаты, как были расплывчаты и представления об этих землях. Они населялись в сагах ( особенно в сагах о древних временах) фантастическими жителями и зверями, в них могли происходить самые невероятные события, они были далеки и опасны, и поездка туда была свидетельством особой отваги викинга. [6]
Топонимия и этнонимия надписей проливает свет на распространение в Скандинавии знаний о географии Восточной Европы. [7]
Вместе с тем структура и характер топонимии отражают неравномерность географических знаний и постепенность их накопления. Наиболее ранний пласт топонимов относится к ла-дожско-ильменскому региону, зоне древнейших скандинаво-финно-славянских контактов. Можно предполагать, что он сложился до середины - второй половины IX в. Второй круг топонимии связан с путем из варяг в греки. Он формируется во второй половине IX-X в. Кэнугард и Миклагард, продолжают северную топонимическую традицию и органически входят в круг географических знаний скандинавов. Остальные - достаточно многочисленные - топонимы не образуют устойчивого комплекса, и их употребление в большинстве своем случайно. Наконец, земли на север, восток и юго-восток от Древнерусского государства неопределенны и расплывчаты, их точная локализация невозможна, и в сагах формируются литературные образы отдаленных земель, насыщенные фантастическими и сказочными элементами. [8]
Совершенно очевидно, что в них отразилась весьма архаичная топонимия, сложившаяся несколькими веками ранее - на начальном этапе освоения скандинавами Восточной Европы. [9]
В дарственной грамоте восточнофранкского короля Людовика II Немецкого ( 840 - 876 гг.) Альтайхскому монастырю ( А1 - taich или Niederaltaich - на востоке Баварии, на Дунае, несколько выше города Пассау) на земли в Баварской восточной марке среди топографических ориентиров названо и местечко Ruzdramarcha. Вторая часть этого названия, - marcha, часто встречается в немецкой топонимии и обозначает марку - населенный пункт как центр мелкого территориального подразделения графского округа, что-то вроде более поздней сельской общины. [10]
Сказанное подводит нас к осознанию принципиально важного общего положения: историческая топонимия может стать весьма ценным источником особенно при изучении древнейшего периода межэтнических контактов. Источник этот тем более перспективен, что практически не изучен. Не изучен же он не в последнюю очередь потому, что в полной мере подобное изучение под силу только лингвисту. Но причина не только в этом: чаще всего топонимия выпадает из поля зрения историка, так как просто не входит в круг привычных для него традиционных источников. Из-за этого остаются втуне даже такие данные, для использования которых вовсе не требуется особой языковедческой квалификации. [11]
Необходимо отметить, что географические названия занимают особое место в науках о Земле, так как все исследования связаны с конкретными географическими объектами. Топонимы отражают важнейшие пространственно-временные характеристики геопространственных объектов. Можно выделить несколько классов геопространственных объектов, атрибутом которых выступает топоним. В электронных коллекциях научных документов существование в синхронии десятков тысяч топонимии ( совокупностей географических названий одного региона) создает трудности поиска геопространственной информации. Иные пути индивидуализации - числовое обозначение, система координат и описательная фраза ( в текстах) имеют ограниченное применение. Использование имен всеобще, универсально [15], становится спорным. [12]
Вместе с тем структура и характер топонимии отражают неравномерность географических знаний и постепенность их накопления. Наиболее ранний пласт топонимов относится к ла-дожско-ильменскому региону, зоне древнейших скандинаво-финно-славянских контактов. Можно предполагать, что он сложился до середины - второй половины IX в. Второй круг топонимии связан с путем из варяг в греки. Он формируется во второй половине IX-X в. Кэнугард и Миклагард, продолжают северную топонимическую традицию и органически входят в круг географических знаний скандинавов. Остальные - достаточно многочисленные - топонимы не образуют устойчивого комплекса, и их употребление в большинстве своем случайно. Наконец, земли на север, восток и юго-восток от Древнерусского государства неопределенны и расплывчаты, их точная локализация невозможна, и в сагах формируются литературные образы отдаленных земель, насыщенные фантастическими и сказочными элементами. [13]