Cтраница 2
Умираем мы не от труса, потопа, огня, меча, не pro patria, а просто так. [16]
Самый смелый человек становится трусом, когда у него нет установившихся взглядов. [17]
Предположим для простоты, что рассматриваемая труса расположена горизонтально. [18]
Энгельс перефразирует здесь слова хвастуна и труса Фальстафа, рассказывающего о том, как оп один будто бы дрался на шпагах с пятьюдесятью человеками ( Шекспир. [19]
Энгельс перефразирует здесь слова хвастуна и труса Фальстафа, рассказывающего о том, как он один будто бы дрался на шпагах с пятьюдесятью человеками ( Шекспир. [20]
Энгельс перефразирует здесь слова хвастуна и труса Фальстафа, рассказывающего о том, как он один будто бы дрался на шпагах с пятьюдесятью человеками ( Шекспир. [21]
Ты, хлопец, моокет быть не трус, да глуп, а мы видали виды. [22]
То, что упало, топтать - подлого труса почин. [23]
Для рассказов Четыре дня ( 1877), Трус ( 1879), Художники ( 1879), Красный цветок ( 1883), Сигнал ( 1887) и др. характерны обостренное восприятие социальной несправедливости, идея служения народу. [24]
Подобно Синклеру, но в обратную сторону, как трус, а не как борец, как изменник, а не как безумно-смелый, он тоже игнорирует условия создания революционной ситуации. [25]
Ежели он откажется от дуэли, то его сочтут трусом. Киселев предаст его военному суду за тяжкое оскорбление полкового командира, побег тоже будет сорван, позор ляжет на голову Бестужева и отравит его последние дни. [26]
Наш поэт хорошо сделал, что дал спокойно утопиться этому тупому трусу, который в Англии ничего не увидел, который пришел в ужас и страх от пролетарского движения во Франции и который настолько подл, что не присоединился к борьбе своего класса против его угнетателей. Ни на что другое этот субъект все равно не был годен. [27]
Например, эмоция страха может заставить некоторых из нас быть трусами. Та же самая эмоция страха может заставить других стать храбрыми. [28]
Но в первом месте Иван представляет сам себя простаком, трусом, которого, пользуясь его царским саном, умные люди дпя видов государственной пользы везут почти насильно туда, где ему страшно; во втором месте Иван выставляет себя мудрым правителем, героем и обвиняет в трусости и неспособности своих советников и воевод. Но всегда ( кроме исключительных атучаев, когда человеку нужно бывает наклепать на себя, что редко бывает, особенно при здравом уме) лгун сочиняет о себе небылицы с целью выставить себя в хорошем свете - это согласно с человеческими слабостями. Уже по этому одному, мимо всяких иных соображений, мы признаем ложью последнее, а не первое место Иванова письма. Рассмотрев обстоятельства событий, о которых здесь идет речь, мы еще более убеждаемся в справедливости нашего взгляда. Из всех исторических свидетельств того времени мы узнаем, что князь Симеон Микулинский, о котором так презрительно отзывается царь Иван, вместе с другими воеводами подготовил взятие Казаш, да и сам царь Иван Васильевич, следуя с войском под Казань и прибыв в Свияжск, изъявлял ему благодарность ( см. Карамз. Что же касается до того, будто по нерадению воевод с царем под Казанью не было более пятнадцати тысяч, то это вопиющая неправда. У Морозовского летописца число всего войска, бывшего под Казанью, показано в 150 000 человек. [29]
А на темные намеки Воли Народа отвечаем: не будьте трусами, господа, обвиняйте нас открыто в таком-то преступлении или проступке. Неужели трудно понять, что отделываться темными намеками и бояться выступить с обвинением со своей подписью - нечестно. [30]