Cтраница 2
В области морали и права опошление учения Руссо привело философию действительности не к лучшим результатам, чем в предыдущих отделах вульгаризация Гегеля. И относительно правоведения эта философия действительности, несмотря на все уверения автора в противном, обнаружила такое невежество, которое даже у самых заурядных старопрусских юристо можно встретить лишь изредка. Философия, не признающая никакого просто видимого горизонта, довольствуется в юридической области таким действительным горизонтом, который совпадает со сферой действия прусского права. Что же касается обещания этой философии - развернуть перед нами в своем производящем мощный переворот движении все земли и все небеса внешней и внутренней природы, то мы все еще продолжаем тщетно ждать их, и так же тщетно ждем мы и окончательных истин в последней инстанции и абсолютно-фундаментального. Философ, способ мышления которого исключает всякое поползновение к субъективно ограниченному представлению о мире, оказался субъективно ограниченным не только своими крайне недостаточными, - как мы это установили, - познаниями, узко метафизическим способом мышления и карикатурным самовозвеличением, но и просто своими личными ребяческими причудами. Он не может изготовить свою философию действительности, не навязав предварительно своего отвращения к табаку, к кошкам и к евреям - в качестве всеобщего закона - всему остальному человечеству, включая евреев. Его действительно критическая точка зрения по отношению к другим людям состоит в том, чтобы упорно приписывать им вещи, которых они никогда не говорили и которые представляют собой собственный фабрикат г-на Дюринга. Его жиденькие, как нищенская похлебка, рассуждения92 на обывательские темы, вроде ценности жизни и наилучшего способа наслаждения жизнью, пропитаны таким филистерством, которое вполне объясняет его гнев против гетевского Фауста. Оно, конечно, непростительно со стороны Гете, что он сделал своим героем безнравственного Фауста, а не серьезного философа действительности - Вагнера. Коротко говоря, философия действительности оказывается в конечном итоге, употребляя выражение Гегеля, самым жиденьким отстоем немецкого просветительства, - отстоем, жиденькая и прозрачная пошлость которого получает более густой и мутный вид только благодаря добавлению туда окрошки из оракульских фраз. [16]
Но что же иное представляет собой этот не имеющий обязанностей, мыслимый одиноким человек, как не пресловутого праиудея Адама в раю, где он свободен от грехов по той простой причине, что не может совершать таковых. Однако и этому созданному философией действительности Адаму предстоит грехопадение. [17]
Но что же иное представляет собой этот не имеющий обязанно стей, мыслимый одиноким человек, как не пресловутого праиудея Адама в раю, где он свободен от грехов по той простой причине, что не может совершать таковых. Однако и этому созданному философией действительности Адаму предстоит грехопадение. Внезапно рядом с этим Адамом появляется... [18]
Но так как г-н Дюринг в своем Курсе политической экономии поет дифирамбы винокурению, то водку он уж никак не может подразумевать под этими напитками; мы, следовательно, вынуждены заключить, что его запрет распространяется только на вино и пиво. Ему остается еще запретить и мясо, и тогда он поднимет философию действительности на ту же высоту, на которой подвизался с таким успехом блаженной памяти Густав Струве, - на высоту чистого ребячества. [19]
Дюринг, издеваясь над своей публикой, обращается с ней именно так, как она того заслуживает. Он мог бы даже быть еще бесцеремоннее: студиозы, слушающие курс философии действительности, наверное не заметили бы этого. [20]
С обыкновением неверно цитировать, во имя интересов полной истины и во имя обязанностей по отношению к свободной от цеховых уз публике, мы познакомились уже при разборе г-ном Дюрингом теории Дарвина. Чем дальше, тем больше обнаруживается, что это обыкновение составляет внутреннюю необходимость для философии действительности и поистине является весьма суммарным приемом. Не станем говорить уж о том, что г-н Дюринг приписывает Марксу, будто он говорит о любом авансе, тогда как на самом деле здесь речь идет лишь о таком авансе, который затрачивается на сырье, средства труда и заработную плату; таким образом, г-н Дюринг умудрился приписать Марксу чистейшую бессмыслицу. И после этого он еще имеет наглость находить эту им же самим сочиненную бессмыслицу комичной. Подобно тому как он сфабриковал фантастического Дарвина, чтобы на нем испробовать свою силу, так здесь он состряпал фантастического Маркса. [21]
С обыкновением неверно цитировать, во имя интересов полной истины и во имя обязанностей по отношению к свободной от цеховых уз публике, мы познакомились уже при разборе г-ном Дюрингом теории Дарвина. Чем дальше, тем больше обнаруживается, что это обыкновение составляет внутреннюю необходимость для философии действительности и поистине является весьма суммарным приемом. Не станем говорить уж о том, что г-н Дюринг приписывает Марксу, будто он говорит о любом авансе, тогда как на самом деле здесь речь идет лишь о таком авансе, который затрачивается на сырье, средства труда и заработную плату; таким образом, г-н Дюринг умудрился приписать Марксу чистейшую бессмыслицу. И после этого он еще имеет наглость находить эту им же самим сочиненную бессмыслицу комичной. Подобно тому как он сфабриковал фантастического Дарвина, чтобы па нем испробовать свою силу, так здесь он состряпал фантастического Маркса. [22]
С обыкновением неверно цитировать, во имя интересов полной истины и во имя обязанностей по отношению к свободной от цеховых уз публике, мы познакомились уже при разборе г-ном Дюрингом теории Дарвина. Чем дальше, тем больше обнаруживается, что это обыкновение составляет внутреннюю необходимость для философии действительности и поистине является весьма суммарным приемом. Не станем говорить уж о том, что г-н Дюринг приписывает Марксу, будто он говорит о любом авансе, тогда как на самом деле здесь речь идет лишь о таком авансе, который затрачивается на сырье, средства труда и заработную плату; таким образом, г-н Дюринг умудрился приписать Марксу чистейшую бессмыслицу. И после этого он еще имеет наглость находить эту им же самим сочиненную бессмыслицу комичной. Подобно тому как он сфабриковал фантастического Дарвина, чтобы на нем испробовать свою силу, так здесь он состряпал фантастического Маркса. [23]
У г-на Дюринга история, конечно, трактуется иначе. В качестве истории заблуждений, невежества и грубости, насилия и порабощения она составляет в общем для философии действительности довольно отталкивающий предмет; в частности же она распадается на два больших отдела, а именно: 1) от равного самому себе состояния материи до французской революции и 2) от французской революции до г-на Дюринга. [24]
Народная школа будущего, как видит читатель, представляет собой нечто иное, как немного облагороженную прусскую гимназию. В этой школе греческий язык и латынь заменены несколько большим количеством чистой и прикладной математики, в особенности же элементами философии действительности, а преподавание немецкого языка низведено опять до блаженной памяти Беккера, другими словами - приблизительно до уровня начальной школы. Действительно, нет решительно никакого основания, почему бы знания г-на Дюринга, оказавшиеся после нашего рассмотрения крайне школьническими во всех затронутых им областях, или, лучше сказать, почему бы то, что вообще остается от них после предварительной основательной чистки, не могло, наконец, перейти целиком и полностью в разряд подготовительшлх знаний, поскольку знания г-на Дюринга никогда и не возвышались над этим уровнем. Конечно, г-н Дюринг слышал краем уха, что в социалистическом обществе труд и воспитание будут соединены и таким путем подрастающим поколениям будет обеспечено разностороннее техническое образование, как и практическая основа для научного воспитания; поэтому также и этот пункт он использует на свой обычный лад для социа-литета. [25]
Народная школа будущего, как видит читатель, представляет собой не что иное, как немного облагороженную прусскую гимназию. В этой школе греческий язык и латынь заменены несколько большим количеством чистой и прикладной математики, в особенности же элементами философии действительности, а преподавание немецкого языка низведено опять до блаженной памяти Беккера, другими словами - приблизительно до уровня начальной школы. Действительно, нет решительно никакого основания, почему бы знания г-на Дюринга, оказавшиеся после нашего рассмотрения крайне школьническими во всех затронутых им областях, или, лучше сказать, почему бы то, что вообще остается от них после предварительной основательной чистки, не могло, наконец, перейти целиком и полностью в разряд подготовительных знаний, поскольку знания г-на Дюринга никогда и не возвышались над этим уровнем. Конечно, г-н Дюринг слышал краем уха, что в социалистическом обществе труд и воспитание будут соединены и таким путем подрастающим поколениям будет обеспечено разностороннее техническое образование, как и практическая основа для научного воспитания; поэтому также и этот пункт он использует на свой обычный лад для социалитета. [26]
Пока речь идет о морали, Дюринг может считать их равными, но это перестает быть возможным, как только речь заходит о политической экономии. Если, например, этими двумя мужами оказываются какой-нибудь янки, broken in to all trades, и берлинский студиоз, у которого нет ничего, кроме аттестата об окончании школы и философии действительности, да еще рук, из принципа никогда не упражнявшихся в фехтовании, которое сделало бы их сильными, то можно ли в таком случае говорить о равенстве. Янки производит все, студиоз лишь кое в чем помогает, распределение же происходит в соответствии с тем, что каждый из них сделал - и вскоре янки будет в состоянии капиталистически эксплуатировать возрастающее ( благодаря рождаемости или иммиграции) население колонии. Итак, двое мужей легко могут положить начало всему современному строю, капиталистическому производству и пр. [27]
Философия, не признающая никакого просто видимого горизонта, довольствуется в юридической области таким действительным горизонтом, который совпадает со сферой действия прусского права. Что же касается обещания этой философии - развернуть перед нами в своем производящем мощный переворот движении все земли и все небеса внешней и внутренней природы, то мы все еще продолжаем тщетно ждать их, и так же тщетно ждем мы и окончательных истин в последней инстанции и абсолютно-фундаментального. Философ, способ мышления которого исключает всякое поползновение к субъективно ограниченному представлению о мире, оказался субъективно ограниченным не только своими крайне недостаточными - как мы это установили - познаниями, узко метафизическим способом мышления и карикатурным самовозвеличением, но и просто своими личными ребяческими причудами. Он не может изготовить свою философию действительности, не навязав предварительно своего отвращения к табаку, к кошкам и к евреям - в качестве всеобщего закона - всему остальному человечеству, включая евреев. Его действительно критическая точка зрения по отношению к другим людям состоит в том, чтобы упорно приписывать им вещи, которых они никогда не говорили и которые представляют собой собственный фабрикат г-на Дюринга. Оно конечно, непростительно со стороны Гете, что он сделал своим героем безнравственного Фауста, а не серьезного философа действительности - Вагнера. Коротко говоря, философия действительности оказывается в конечном итоге, употребляя выражение Гегеля, самым жиденьким отстоем немецкого просветительства - отстоем, жиденькая и прозрачная пошлость которого получает более густой и мутный вид только благодаря добавлению туда окрошки из оракульских фраз. И закончив чтение книги, мы оказываемся знающими ровно столько же, сколько знали прежде, и вынуждены признать, что новый способ мышления, своеобразные в самой основе выводы и воззрения и системосозидающие идеи преподнесли нам, правда, немало всяческих новых нелепостей, но не дали ни одной строки, из которой мы могли бы чему-нибудь научиться. И этот человек, расхваливающий свои фокусы и свои товары под гром литавр и труб, не хуже самого заурядного базарного зазывалы - причем у него за громкими словами не скрывается ничего, ровным счетам ничего - этот человек осмеливается называть шарлатанами таких людей, как Фихте, Шеллинг и, Гегель, из которых даже наименее значительный - все же гигант по сравнению с ним. [28]
Дело в том, что тут обнаруживается своеобразное соответствие между постепенным развитием органических зародышей в зрелые организмы и последовательным рядом растений и животных, появлявшихся одни за другими в истории земли. Но сама теория развития еще очень молода, и потому несомненно, что дальнейшее исследование должно весьма значительно модифицировать нынешние, в том числе и строго дарвинистские, представления о процессе развития видов. Но что же положительного может сказать нам философия действительности по поводу развития органической жизни. [29]
Во-первых, эта седая древность при всех обстоятельствах останется для всех будущих поколений необычайно интересной эпохой, потому что она образует основу всего позднейшего более высокого развития, потому что она имеет своим исходным пунктом выделение человека из животного царства, а своим содержанием - преодоление таких трудностей, которые никогда уже не встретятся будущим ассоциированным людям. Во-вторых, по сравнению с этой седой древностью будущие исторические периоды, избавленные от этих трудностей и препятствий, обещают небывалый научный, технический и общественный прогресс; и было бы во всяком случае чрезвычайно странно - выбирать конец этой седой древности в качестве подходящего момента для того, чтобы делать наставления грядущим тысячелетиям, пользуясь окончательными истинами в последней инстанции, неизменными истинами и проникающими до корней концепциями, открытыми на основе духовно незрелого, младенческого состояния нашего столь отсталого и ретроградного века. В самом деле, надо быть Рихардом Вагнером в философии, только без его таланта, чтобы не видеть, что все презрительные выпады, направленные против всего предшествующего исторического развития, имеют прямое отношение также и к его якобы последнему результату - к так называемой философии действительности. [30]