Cтраница 1
Неоазиатское государство не покупает у своих граждан рабочую силу, но покупает у них услуги: так, бюрократы, составляющие собою аппарат насилия, аппарат политического управления внутри неоазиатского госаппарата ( государство в узком смысле слова), принадлежат к классу мелкой буржуазии. [1]
Неоазиатское государство на любой стадии своего развития может выступать и в роли капиталиста - например, занимаясь на мировом рынке банковскими операциями, посреднической торговлей или нанимая пролетариев за рубежом. Чем больше число пролетариев, работающих на данное государство, по отношению к общему числу работающих на него государственных рабочих; чем большее количество овеществленного труда - по отношению к общему количеству труда, воплощенному в продукции, созданной за некоторый промежуток времени всеми государственными рабочими, работающими на данное государство - заключено в доходе, полученном данным государством от банковских и торгово-посредни-ческих операций за этот же промежуток времени, - тем в большей мере данное государство есть капиталистическая монополия, тем в меньшей мере оно является неоазиатским. [2]
Однако во всех реальных неоазиатских государствах рынок товаров и услуг есть, и перед человеком, желающим производить какие-то услуги, есть реальный выбор: либо идти в милицию или военное училище, либо устраиваться на работу сантехника, официанта или таксиста. Получается, что такой человек может выбирать потребителей своих услуг ( или, по крайней мере, потребителей высокого качества последних), благодаря чему его отношения с потребителями услуг приобретают ( в той или иной мере) характер свободного договора продавца ( частного собственника) с покупателем и становятся отношениями товарообмена, а сам он - и в том случае, если пойдет служить в аппарат насилия, и в том случае, если будет производить какие-то другие услуги - становится ( в той или иной мере) мелким буржуа. [3]
Итак, мы видим, что неоазиатские государства сыграли в первое время своего существования огромную прогрессивную роль. [4]
На протяжении всего своего существования высшая бюрократия всякого неоазиатского государства пытается стимулировать рост производительности труда не только перспективой карьеры и террором, но и более-менее денежными стимулами. [5]
Ответ на этот вопрос таков: в данном случае неоазиатские государства продают заказчикам не рабочую силу своих государственных рабочих, а их услуги. [6]
Важно отметить, что все существовавшие до сих пор неоазиатские государства в начале своего формирования проходили такую стадию развития - более или менее мимолетную, - когда входящий в их состав аппарат управления экономикой является капиталистической монополией, а политический аппарат ( государство в узком смысле этого слова) еще не окончательно перестал принадлежать тем эксплуатируемым классам, которые создали это государство в ходе революции. [7]
Ничто не вечно под луной; и прогрессивная роль неоазиатского государства не является исключением из этого правила. После того, как управляемые неоазиатской бюрократией страны одна за другой вырывались из экстремальной ситуации, у представителей этого общественного слоя быстро исчезали стимулы повышать производительность труда. Если уж при капитализме, когда даже при самой высокой концентрации капитала в экономике обязательно действуют несколько конкурирующих друг с другом фирм, монополии порождают застой и загнивание, то что уж говорить об экономике, в которой действует только одна фирма. [8]
Однако теоретически возможен и такой вариант, когда цены, устанавливаемые неоазиатским государством, совершенно не отличаются от тех настоящих цен, которые устанавливались бы, если бы принадлежащие последнему предприятия и люди торговали друг с другом на рынке, - и тем не менее практически абсолютно, ни в коей мере не являются настоящими ценами. [9]
Еще одним из механизмов, посредством которых замоно-полизированность неоазиатской экономики приводит-после того, как неоазиатское государство выводит страну из экстремальной ситуации - неоазиатский строй в данной стране к упадку и разложению, является то, что продвижение наверх по иерархической лестнице неоазиатского общества становится все более трудным для почти всех его членов. [10]
Обратим внимание на то, что мы только что заметили как бы вскользь: после прекращения большого террора продвижение гражданина неоазиатского государства по лестнице бюрократической иерархии последнего ( по лестнице социальной иерархии неоазиатского общества) замедляется. Из низов наверх выбивается все меньше и меньше людей за один и тот же промежуток времени уже потому, что бюрократы спокойно доживают до старости на своих постах. Но не только поэтому: резкое замедление текучки кадров в госаппарате после прекращения большого террора приводит к тому, что бюрократам становится гораздо легче завязывать и упрочивать неформальные связи между собой, а значит, коррумпироваться. [11]
Следует подчеркнуть, что нация ( так же, как и любая народность и, между прочим, как любой класс) никогда - даже в тоталитарном неоазиатском государстве - не является до такой степени единой, чтобы ее можно было рассматривать как единого сознательного субъекта. Интересы нации ( так же, как и интересы класса) далеко не аналогичны интересам отдельного человека; вообще же говоря, раз в той мере, в какой нация действительно представляет собой группу осуществляющих кооперированную деятельность людей, она авторитарно управляется буржуазией или неоазиатской бюрократией, то интересы нации воплощены главным образом в интересах именно этих классов. Так, в XX веке прогресс производительных сил все сильнее перемешивает нации, сливает их друг с другом ( 54), однако окончательное слияние наций невозможно до тех пор, пока миром правят эксплуататоры, ведущие друг с другом непрекращающуюся борьбу за экономическую и политическую власть и делящие в процессе этой борьбы между собою мир. Эксплуататоры мешают человечеству стать единым; это наглядно иллюстрируется, например, возникновением в XX веке новой нации - израильтян. [12]
А теперь вспомним, что всякий торговый посредник, купец, делает то же - хотя и в гораздо меньшей мере - что и капиталистические монополии или неоазиатское государство: берет процесс обмена в свое авторитарное управление. Отсюда следует, как это ни парадоксально, что если обмен осуществляется при участии купцов, то он в меньшей мере является обменом - а используемые в его процессе деньги в меньшей мере являются деньгами - чем в том случае, когда обмен идет между двумя товаропроизводителями. В связи с этим возникает вопрос: если мы рассмотрим историю всех классовых обществ с древнейших времен до наших дней и отследим то, в какой мере на разных ее этапах деньги являлись самими собой, - какая картина у нас получится в результате. [13]
Например, когда государственный рабочий идет с бумажками под названием деньги на рынок и покупает там товар у продавца-частника, то последние функционируют именно как деньги; но в большинстве случаев он идет в государственный магазин, и тогда деньги функционируют не столько как деньги, сколько как квитанции, по которым наш государственный рабочий получает свою пайку у родимого неоазиатского государства. [14]
Между прочим, наличие в неоазиатском обществе людей, являющихся в большей или меньшей мере мелкими буржуа, ставит перед нами вопрос, который нельзя обойти вниманием: если житель неоазиатской страны реально может выбирать, в большей или меньшей степени его рабочая сила будет принадлежать государству, то не свидетельствует ли это о том, что он продает государству свою рабочую силу и что, таким образом, неоазиатское государство на самом деле есть капиталистическая монополия и никакого неоазиатского строя не существует. [15]