Cтраница 1
Нобелевское движение по своей сути противоестественно для любо го тоталитарного режима. За десяток лет до рассматриваемого периода идиосинкразию к нему наглядно продемонстрировал Гитлер после присуждения Нобелевской премии мира антифашистскому журналисту, узнику нацистского концлагеря Карлу Осецкому ( см. примечание 1 к док. С 1946 года органичное неприятие свободолюбцев из Стокгольма и Осло, принципиально не приемлющих любое внешнее давление, стал вы казывать и сталинский режим. [1]
У явной недоброжелательности идеологических структур по отноше нию к нобелевскому движению в первые послевоенные годы могла иметься и дополнительная подоплека, связанная с. [2]
Справедливости ради следует отметить, что Коллонтай была не первой, кто попытался заинтересовать власти Советского Союза феноменом нобелевского движения. Как рассказал автору историк науки В. Д. Есаков, при просмотре документов из АП РФ он обнаружил записку Н.И. Бухарина на имя генерального секретаря ЦК ВКП ( б) Сталина, в которой тот отчитывался перед политбюро ЦК о поездке летом 1931 г. в Лондон на 2 - й Международный конгресс по истории науки и техники. Будучи руководителем прибывшей на конгресс советской делегации, он особо подчеркивал высокую цену в современном научном мире Нобелевской премии - не только для увенчанного ею ученого, но и для престижа государства, под флагом которого ученый ее получил. [3]
В итоге предстает картина отношений между Россией и Западом. Эта весьма специфическая картина прослеживается здесь на чистом примере отношений между Россией и нобелевским движением. В то же время книга ведет далеко в будущее. [4]
История, связанная с этой премией, требует особого упоминания. Она наиболее ярко иллюстрирует проявлявшееся в Советском Союзе в то время индифферентное отношение к нобелевскому движению не только со стороны властных структур и массовой прессы, но и научного сообщества. [5]
Надо сказать, что в воспоминаниях, опубликованных посмертно в 1998 году журналом Вопросы истории ( № № 3 - 12), Шепилов подробно рассмотрел широкий диапазон своей многогранной партийно-государствен-ной деятельности. Подчас не боялся отстаивать и такие мысли и действия, которые уже в период работы над мемуарами могли восприниматься чита-телем отнюдь не однозначно. Но об унаследованном от предшественника проекте учреждения международных премий, острие которого заведомо нацеливалось на бескомпромиссную конфронтацию с нобелевским движением, он не упомянул ни одним словом. [6]
Все это, и эшелоны со стратегическим сырьем, и номинация в Стокгольм, не могло не санкционироваться на самых высоких этажах власти. Видимо, подзабыли, что после присуждения в 1936 году премии мира узнику нацистского концлагеря Карлу Осецкому Гитлер запретил даже упоминать в Германии о существовании нобелевского движения ( см. также примечание 1 к док. [7]
Понятие близкого расстояния в данном случае является, конечно, весьма расплывчатым. В подтверждение сказанному позволительно привести заимствованный из повседневной жизни грустный пример, в котором оказался задействованным безусловно уважаемый человек. Через 11 лет после присуждения Горбачеву награды и в преддверии празднеств, организованных в Стокгольме и Осло в честь столетия вручения первых нобелевских премий, руководитель телеканала ТВ-6 Евгений Киселев попытался организовать в прямом эфире 6 октября 2001 года встречу с двумя лауреатами, Жоресом Алферовым и Михаилом Горбачевым, и директором Нобелевского фонда Микаелем Сульманом. Темой планировавшейся беседы должна была стать оценка места нобелевского движения в истории XX столетия. Несмотря на занятость, Сульман высказал согласие на приезд в Москву, но в итоге был вынужден отменить визит. Как поведал он автору, сделано это было после того, как он узнал, что Алферов отказался сесть за один стол с лауреатом премии мира. [8]
Тем не менее, Коллонтай сумела извлечь из истории с награждением Бунина полезный для себя урок. В данном случае речь шла об отказе прислать советскую делегацию на состоявшийся 4 - 7 сентября 1933 года в Стокгольме 13 - й Международный конгресс истории искусства. Однако в 1934 году она уже в полный голос настаивает на широком участии советских ученых и деятелей культуры в нобелевском движении, пытаясь преодолеть инерцию советской бюрократии и органичный страх партийных идеологов, в том числе из академических коридоров, перед контактами с зарубежными коллегами. В меру своих возможностей помогал Коллонтай в положительном решении вопросов культурного сотрудничества с Швецией помощник заведующего 1 - м Западным отделом НКИД СССР С.М. Мирный ( док 2.18, 2.20, 3.3, 3.5); последний в конце 20 - х годов работал под ее руководством первым секретарем и поверенным в делах полпредства СССР в Норвегии. [9]
Правда, еще 16 января 1934 года она снова возвращается к перипетиям получения Буниным Нобелевской премии. В сообщении в НКИД она продолжает муссировать стопроцентно надуманную версию того, почему Шведская Академия будто бы в последний момент отказалась от премии финскому прозаику Франсу Силланпяя и отдала ее русскому эмигранту ( док. Теперь ее бес покоят иные проблемы. Главная сейчас из них - как возбудить в Москве интерес к нобелевскому движению и создать там необходимые условия для полноценного участия советских ученых и писателей в достойном соперничестве с их зарубежными коллегами за обладание престижными нобелевскими наградами. [10]