Cтраница 3
В настоящей книге использована и иностранная литература, так как советская промышленность, естественно, не дает такого огромного профпатологического материала, такого большого числа случаев тяжелых производственных отравлений, какой столь обильно поставляет промышленность капиталистических стран и в особенности США. Достаточно ознакомиться с предельно допустимыми концентрациями для многих вредных веществ, предлагаемыми американскими авторами, чтобы убедиться, что в качестве желательных и, очевидно, во многих случаях не достигаемых концентраций рекомендуются такие, которые могут вызывать не только хронические, но даже острые отравления. Поэтому публикуемая в заграничной литературе казуистика отравлений часто является единственным источником информации о действии многих вредных веществ на человека. [31]
Все это, конечно, не суть восхваления или осуждения функции праздного класса как экспоненты, как носителя консервативности или регресса в социальном устройстве. Его тормозящее действие может быть благотворным или наоборот. Является ли оно благотворным или неблаготворным в каждом конкретном случае - это вопрос казуистики, а не общей теории. Может быть, и есть доля истины в позиции ( как вопросе политики), так часто выражаемой представителями консервативного слоя, считающими, что без такого существенного и последовательного противления введению нового, какое оказывают консервативные зажиточные классы, социальное новаторство и эксперимент быстро привели бы общество в неприемлемое и невыносимое состояние, единственным возможным исходом которого была бы реакция недовольства, грозящая катастрофой. Тем не менее все это не имеет прямого отношения к предмету обсуждения. [32]
Они всегда готовы, однако, допустить возможность серьезного конфликта между экономической и неэкономической полезностью. В своих этических взглядах они обычно не идут дальше утверждения о том, что существует большая вероятность того, что рост экономического удовлетворения или экономического благосостояния способствует росту общего благосостояния. Если их экономика каким-то образом вторгается в область этики, то только в качестве казуистики в неполную и экспериментальную этику, которая, по общему признанию, не принимает во внимание все необходимые для окончательного этического суждения элементы. [33]
Наш Санчо, снова разыгрывающий беллетриста для мелких буржуа и поселян, доказывает здесь, что, несмотря на многочисленные удары, полученные им еще у Сервантеса, он всегда оставался обладателем своей особенности и что эти удары скорее принадлежали к его особенности. Своим собственным он является в любое время и при всяких обстоятельствах, если он умеет обладать собой. Таким образом, здесь особенность носит гипотетический характер и зависит от его рассудка, под которым он понимает рабскую казуистику. Этот рассудок становится затем также мышлением, когда он начинает мыслить о себе и своей пользе, причем это мышление и эта мысленная польза составляют его мысленную собственность. Дальше разъясняется, что он терпит удары для собственной пользы, причем особенность опять-таки сводится к представлению пользы, и он терпит дурное, чтобы не стать собственником худшего. Впоследствии рассудок оказывается также собственником оговорки о первом удобном случае, т.е. собственником простой reservatio mentalis и, наконец, раздавив - в предвосхищении идеи - рабовладельца, он оказывается собственником этого предвосхищения, между тем как рабовладелец попирает его ногами в действительности, в настоящем. [34]
Наш Санчо, снова разыгрывающий беллетриста для мелких буржуа и поселян, доказывает здесь, что, несмотря на многочисленные удары, полученные им еще у Сервантеса, он всегда оставался обладателем своей особенности и что эти удары скорее принадлежали к его особенности. Своим собственным он является в любое время и при всяких обстоятельствах, если он умеет обладать собой. Таким образом, здесь особенность носит гипотетический характер и зависит от его рассудка, под которым он понимает рабскую казуистику. Этот рассудок становится затем также мышлением, когда он начинает мыслить о себе и своей пользе, причем это мышление и эта мысленная польза составляют его мысленную собственность. Дальше разъясняется, что он терпит удары для собственной пользы, причем особенность опять-таки сводится к представлению пользы, и он терпит дурное, чтобы не стать собственником худшего. [35]
Он хочет отомстить не за себя, а за общие жертвы - свои и Сычихи. Он не мстит ей, а в качестве беспристрастного судьи наказывает свою сообщницу. Он испытывает чувство ужаса перед своими прошлыми убийствами, и тем не менее ( он сам удивляется своей казуистике), и тем не менее он спрашивает Сычиху: Не находишь ли ты это странным, - я убью тебя без всякого страха, с полным спокойствием. [36]
Самое раннее проявление воспаления слизистой оболочки век и глазного яблока ( конъюнктивы) возможно уже в родильном доме. Эти конъюнктивиты принято называть конъюнктивитами новорожденных. В прежние годы они были гонорейными, пневмококковыми, трихомонадными и др. В настоящее время конъюнктивиты новорожденных гонорейной этиологии являются казуистикой. [37]
Их речи отличаются и от правых и от левых речей стремлением примирить непримиримое, усесться менаду двух стульев. Только в той части речи г. Милюкова, где он выступил, как историк, а не как кадет, мы имеем превосходно подобранные данные по истории Совета объединенных дворян, - данные, сводка которых делает честь всякому демократу. В общем же и целомШингарев, Березовский, Милюков, Бобянский и Родичев поддались на удочку черносотенного г. Шидловского и с превеликим усердием засоряли головы слушателей юридической казуистикой, фразерствовали о справедливости по римскому праву ( для ради важности Родичев даже вставил латинское слово: aequitas. [38]
Ибо иначе это было бы только перемирие, временное прекращение военных действий, а не мир, который означает окончание всякой вражды и присоединять к которому прилагательное вечный есть уже подозрительный плеоназм. Мирный договор уничтожает все имеющиеся причины будущей войны, даже те, которые, быть может, в данный момент не известны самим договаривающимся сторонам и которые впоследствии могут быть хитро и изворотливо выисканы в архивных документах. Если называть вещи своими именами, то сохранение ( reservatio mentalis) на будущее старых претензий, о которых в данный момент ни одна из сторон не упоминает, так как обе слишком обессилены, чтобы продолжать войну, хотя и исполнены преступного намерения использовать для этой цели первый удобный случай, есть иезуитская казуистика, не достойная правителя, так же как и готовность к обоснованию подобных действий не достойна его министра. [39]
Из списка, состоящего из 45 слов, нужно правильно определить шесть слов. Восьмилетние дети должны определить 8, десятилетние - 11, две-надцатилет ие - 15 и четырнадцатилетние - 17 слов. В список входят следующие слова: апельсин, конверт, солома, грязь, кран, платье, реветь, ресница, воин, фокус ик, ожог, лекция, мастерство, брюнетка, намордник, спешка, - странность, бесценный, рассматривать, Tfepner - ь, непропорциональный, лотос, проницательный, мозаика, перекладина, оплакивать, охра, отдых, серая амбра, блюдечко ( моллюск), расстраивать, рисоваться-инкрустация - отзывчивый, филантропия, рыболовный, бесхарактерный, гарпия, опустошение, поверхностный, бесцветный, казуистика, гомункулус, потогонный, партер. Счетчику баллов заранее даются примеры хороших и плохих определений. [40]
Первый урок, преподанный Резаке, заключается в обучении его лицемерию, вероломству, коварству и притворству. Он дает ему совет притвориться перед Мастаком, будто он изменил своему принципу не красть, предложить этому Мастаку воровское предприятие и таким путем завлечь последнего в устроенную Рудольфом ловушку. Резака чувствует, что им хотят воспользоваться для какого-то дурного фарса. Он выражает протест против плана заставить его сыграть роль шпиона и агента-провокатора. При помощи чистой казуистики критической критики Рудольф без особого труда убеждает этого сына природы, что скверная проделка не есть скверная проделка, если она совершается по добрым, моральным мотивам. [41]
Первый урок, преподанный Резаке, заключается в обучении его лицемерию, вероломству, коварству и притворству. Он дает ему совет притвориться перед Мастаком, будто он изменил своему принципу не красть, предложить этому Мастаку воровское предприятие и таким путем завлечь последнего в устроенную Рудольфом ловушку. Резака чувствует, что им хотят воспользоваться для какого-то дурного фарса. Он выражает протест против плана заставить его сыграть роль шпиона и агента-провокатора. При помощи чистой казуистики критической критики Рудольф без особого труда убеждает этого сына природы, что скверная проделка не есть скверная проделка, если она совершается по добрым, моральным мотивам. Резака в качестве агента-провокатора под видом дружбы и доверия завлекает своего прежнего приятеля в гибельную для последнего западню. В первый раз в своей жизни он совершает низость. [42]
Анкарский суд признал эти права юридически необоснованными, поскольку нефтеносный Мосул являлся собственностью султана лишь до 1909 г., когда он был конфискован. Однако Бенет ссылался на соглашение 1918 г., в соответствии с которым Порта аннулировала декрет 1909 г. и вернула собственность на Мосул наследникам Абдул-Хамида II. Анкарские же власти признали недействительными лишь те акты стамбульского правительства, которые были изданы после 16 марта 1920 г. По-видимому, ставка делалась на юридическую казуистику, поскольку и руководство Стандард Ойл неоднократно пыталось перекупить нефтяные права у Бенета. [43]
Подчиненному нельзя сообщать всех обстоятельств, иначе у него легко может возникнуть превратное суждение о правильности и выполнимости приказания, и, что главное, он, кроме того, почти наверное отклонится от жертвы в сторону личного самосохранения. Пусть некоторые объективно неправильные или неправильно понятые приказания приводят иногда к дурным последствиям, но, несомненно, хуже всего было бы тогда, если б мы предоставили тому, кто их выполняет, самому решать вопрос об их целесообразности. Совершенно той же мыслью руководствуются и сохраняя за нравственными велениями категорический характер; только, конечно, эта мысль не является результатом сознательного рассуждения, как выше уже было сказано; она действует скорее в форме инстинктивного чувства, указывающего, что так именно нужно делать и существующего у наиболее дальновидных членов общества. Конечно, нравственные предписания в значительном большинстве случаев служат в пользу общества; если бы они не приводили к такому результату, то были бы иными. Если же их объективное действие именно таково, то для общества, в сущности, лучше, когда это действие не воспринимается в качестве цели сознанием недальновидных его членов, и когда частные цели, требуемые конечной целью, выполняются, по-видимому, как нечто, не имеющее цели, без всяких толкований и умствований и без опасной казуистики. Можно сказать, что высшая мудрость общества, которая в борьбе с противодействующей близорукостью его членов все же торжествует и сохраняет целое, проявляется еще и в том, что эта полезная для общества функция исполняется в высшей степени целесообразно: общественная мудрость не допускает, чтобы подлинный ее смысл открылся сознанию лиц, совершающих поступки; она показывает им лишь частные цели, требующие значительно меньшей предусмотрительности, и обеспечивает выполнение их при помощи авторитета. Но в силу этого, значит, объективная связь таких действий с обществом всегда имеется налицо и всегда действует; она-то определяет и изменяет конкретное содержание нравственных велений. [44]
Национальная ограниченность современных людей все еще слишком космополитична для г-на Дюринга. Он хочет уничтожить и те два рычага, которые в современном мире дают хотя бы некоторую возможность стать выше ограниченной национальной точки зрения. Он хочет упразднить знание древних языков, открывающее, по крайней мере для получивших классическое образование людей различных национальностей, общий им, более широкий горизонт. Одновременно с этим он хочет упразднить также и знание новых языков, при помощи которого люди различных наций только и могут объясняться друг с другом и знакомиться с тем, что происходит за их собственным рубежом. Зато грамматика родного языка должна стать предметом основательной зубрежки. Но ведь материя и форма родного языка становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам. Таким образом, мы здесь снова попадаем в запретную область. Но раз г-н Дюринг вычеркивает из своего учебного плана всю современную историческую грамматику, то для обучения языку у него остается только старомодная, препарированная в стиле старой классической филологии, техническая грамматика со всей ее казуистикой и произвольностью, обусловленными отсутствием исторического фундамента. [45]