Cтраница 3
Наука охраняет человеческую породу от подобных естественных наклонностей и пороков, из нее проистекающих. Она включает специальные приспособления и методы, которые человечество постепенно выработало, чтобы проверять процедуры мышления и его результаты. Отсюда и ее уникальное, неоценимое место в образовании, а также и опасности, которые сопровождают ее применение. Буквоед от науки не владеет оптимальными инструментами, которые человечество изобрело для эффективно направленного мышления. Человек, не проникшийся духом науки, не в состоянии понять полный смысл знания, поскольку незнаком с тем, что отличает мнение и легковесное согласие от полноправного убеждения. Однако тот факт, что наука совершенствует знания, используя высокоспециализированную технику, отдаляет ее результаты от обыденного опыта, придает им своеобразную отстраненность, выражаемую словом абстрактность. Когда отстраненное знание фигурирует в обучении, научная информация в качестве готового предметного содержания еще более опасна, чем другие его виды. [31]
Начиная с 1989 г. Горбачев стал делать крупные односторонние уступки, смешивая идеологическую и стратегическую составляющие внешней политики. Наиболее отчетливо это проявилось в решении германского вопроса, который на протяжении всего периода послевоенного урегулирования имел ключевое значение. Рухнул символ холодной войны - бетонная стена, разделявшая Восточный и Западный Берлин. Колем в феврале 1990 г. Горбачев предоставил ему возможность взять процесс объединения Германии в свои руки. Полная отстраненность Советского Союза проявилась в том, что не был даже поставлен вопрос о членстве новой объединенной Германии в НАТО, хотя и немцы, и американцы были заранее готовы на компромисс. [32]
Ребенок, который долго не говорит, становится первым учеником ( распространенное мнение о том, что Эйнштейн плохо учился, совершенно необоснованно) и, наконец, ученым, каждой научной победе которого предшествует период неторопливого созревания идеи. Мальчик, улыбавшийся с задней парты, превратился в старика, который, как уже упоминалось в гл. Вернее всего, он был настолько независим, что любая форма власти, кроме власти разума, казалась ему невероятно смешной. Что же касается его увлечения религией, то оно прошло бесследно - позднее так случалось с научными идеями, когда он загорался, а потом быстро остывал, если идея казалась ему не заслуживающей внимания. Его отстраненность была в нем самом и позволяла ему идти по жизни, погрузившись в размышления. Необычно скорее то, что Эйнштейн все же не порвал связей с миром, не стал равнодушным созерцателем. [33]