Cтраница 3
Гоголево, где были встречены стариком Астафьем Выговским и священниками с образами и хоругвями; Выговский просил послов проводить честные иконы до церкви, а из церкви позвал их к себе обедать. За обедом Бутурлин начал расспрашивать старика о делах малороссийских, и Астафий, выславши всех людей вон, начал говорить: В прошлом году, когда царские послы, князь Одоевский с товарищами, заключили с поляками мирный договор, то по указу царского величества, отправлены были туда, в Вильну, и посланцы от гетмана Богдана Хмельницкого и всего Войска Запорожского. [31]
При этом белкинское имение было сдано в аренду главному поверенному Анны Артемьевны Бутурлиной Ивану Антоновичу Кавецкому, обрусевшему польскому дворянину. [32]
Долго ли стольникам и дворянам быть в городах наших. Бутурлин отвечал: Стольникам и дворянам в ваших городах мешкать не для чего: как только людей к присяге приведут, и они из городов уедут. Выговский с полковниками пошел сказать об этом гетману и другим полковникам, после чего пришел к Бутурлину миргородский полковник Сахнович и сказал, что гетман и полковники положились во всем на государеву волю. Потом пришла к Бутурлину шляхта и говорила, чтоб шляхта была между коза-ками знатна и судилась бы по своим правам, маетностям быть за ними по-прежнему, причем подали роспись, где рос-писали себе воеводства и уряды. Бутурлин отвечал шляхте, что они это делают непристойным обычаем: еще ничего не видя, сами себе пописали воеводства и уряды, чего и в мысли взять не годилось; об этом он, боярин, скажет гетману. [33]
Между тем шли военные действия: еще в марте 1613 года собор писал новоизбранному царю, что псковские воеводы, князь Хованский и Вельяминов, просят помощи против шведов, которые беспрестанно грозятся прийти под Псков из Новгорода; собор отправил к ним несколько казачьих атаманов. Но шведы осадили не Псков, а Тихвин и побили русский отряд, высланный на помощь к городу под начальством Исаака Сумбулова; государь отправил на выручку другой отряд под начальством Федора Плещеева, но в Устюжне Плещеев узнал, что тихвинцы с воеводами князем Семеном Прозоровским и Леонтьем Воронцовым-Вельяминовым отбили шведов и наряд у них взяли. В сентябре 1613 года решили действовать наступательно против Новгорода и отправили под него боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и окольничего князя Данилу Ивановича Мезецкого; к ним в сход велено было идти стольнику Василию Ивановичу Бутурлину с полками, собранными в Ярославле. Воеводы стали в Бронницах, но не сумели выбрать места; и здесь в стане у Трубецкого повторились те же явления, какие мы видели в его подмосковном стане: было у них в рати нестроение великое, говорит летописец, грабежи от Козаков и от всяких люден. [34]
Москва долго выжидала и колебалась, но, наконец, решилась. Созванный осенью 1653 г. в Москве земский собор постановил, что гетмана Богдана Хмельницкого надлежит принять под государскую высокую, руку для православные христианские веры, которая терпит гонения от поляков. Царские послы ( во главе с боярином Бутур-ли ным) отправились к гетману, и 8-го января 1654 г. знаменитая Переяславская рада по предложению гетмана постановила принять подданство царя восточного православного и принести ему присягу в верности, после чего боярин Бутурлин, от имени царя, утвердил гетмана в его достоинстве, вручив ему знамя и булаву. [35]
Долго ли стольникам и дворянам быть в городах наших. Бутурлин отвечал: Стольникам и дворянам в ваших городах мешкать не для чего: как только людей к присяге приведут, и они из городов уедут. Выговский с полковниками пошел сказать об этом гетману и другим полковникам, после чего пришел к Бутурлину миргородский полковник Сахнович и сказал, что гетман и полковники положились во всем на государеву волю. Потом пришла к Бутурлину шляхта и говорила, чтоб шляхта была между коза-ками знатна и судилась бы по своим правам, маетностям быть за ними по-прежнему, причем подали роспись, где рос-писали себе воеводства и уряды. Бутурлин отвечал шляхте, что они это делают непристойным обычаем: еще ничего не видя, сами себе пописали воеводства и уряды, чего и в мысли взять не годилось; об этом он, боярин, скажет гетману. [36]
Богдан в Чигирин, где дожидались его московские посланники - Стрешнев и Бредихин, которые объявили, что царь велел принять Козаков с городами и землями под свою высокую руку. Гетман 28 декабря отвечал благодарственною грамотою, со всем Войском Запорожским до лица земли низко челом бил: Ради твоему пресветлому царскому величеству верно во всем служить и крест целовать и по повелению твоего царского величества повиноваться готовы будем, понеже мы ни на кого, только на бога и на твое пресветлое царское величество надеемся. В Москве долго думали, но, надумавшись, спешили решенным делом. За Стрешневым и Бредихиным отправились в Малороссию боярин Бутурлин, окольничий Алферьев и думный дьяк Лопухин принять присягу с гетмана и со всего войска. Они выехали из Москвы 9 октября, но за рубеж перешли только 22 декабря, и 23 Бутурлин писал к Стрешневу в Чигирин, спрашивал, виделся ли он с гетманом и как у них дело делалось. В Малороссии уже знали, зачем идет Бутурлин с товарищами, и потому во всех городах встречали его с торжеством, духовенство - с крестами, мещане - с хлебами. [37]
Филарет ночевал в острожке, потому что размен происходил поздно вечером. На другой день, июня 2, он приказал послать от себя жалованье польским людям конным и пехоте, корм в почесть - баранов, кур, вина, меду, калачей и пошел в Вязьму. В Можайске встретили его рязанский архиепископ Иосиф, боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский, да окольничий князь Волконский; под Звенигородом в Саввине монастыре встретили: архиепископ вологодский, боярин Василий Петрович Морозов и окольничий Пушкин. В селе Никольском, что на Песках, от Звенигорода в 10 верстах-митрополит крутицкий, боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и окольничий Бутурлин. По переезде через речку Ходынку встретили московские власти, все бояре, дворяне и приказные люди; после бояр встречали гости, торговые и всякие жилецкие люди. [38]
Беглых людей и крестьян в башкирских жилищах всеми мерами сыскивать, и которые сысканы и вам представлены будут: таких имеете вы спрашивать, чьи они люди и крестьяне и давно ли бежали; и которые из них в службу годны, таких писать в солдаты и посылать в те полки, которые от башкирских жилищ в отдалении, дабы оные бежать и в башкирцам возвратиться не могли: а в те города, откуда они бежали, писать, чтоб помещикам их зачитали в рекруты. А которые из них в службу негодны, таких содержать как каторжных и употреблять в работу к строению новозаведенных крепостей. Из взятых у башкирцев лошадей, лучших выбирая, отправлять к другим драгунским полкам, а малорослых употреблять в полки команды вашей под драгун и понеже при полках в драгунских лошадях крайняя нужда состоит того ради, имеете вы по содержанию прежних Наших указов старание прилагать, чтоб у башкирцев достать до 5000 лошадей, а к тому сколько возможно тамо покупать на наличныя деньги, какого б звания у вас и в Казанской губернии ни были; а у воров, безденежно отбирать, где как время и случай допустить. По требованию вашему, из Сибирской губернии тамошних дворян казаков 2000 человек командировать к вам велено, и о том к губернатору Бутурлину указ Наш послан. Что же вы требовали, дабы к будущей осени прислать к вам в прибавок два или три полка драгун и о сем старание приложено будет, и по окончании компании к тем потребные способы изысканы будут. По представлению вашему о даче драгунскому Казанскому гарнизонному полку жалованья, и о зарплате обывателям за взятый у них на тот полк безденежно провиант, или о зачете им за тот провиант в подушный оклад в Военную коллегию указ Наш послан. [39]
И я, перекрестясь, взял за руку его света и стал целовать, а в уме держу то слово: от земли создан, и в землю идет, чего бояться. Да в ту ж пору как есть треснуло у него в устах и я досталь испу-жался, да поостоялся так мне полегчело от страха, да тем себя и оживил, что за руку его с молитвою взял. А погребли в субботу великую, и мы надселись, плачучи, а меня первого грешного, мерзкого которая мука не ждет. Ей, все ожидают меня за злые дела, и достоин я окаянный тех мук за свои согрешения; а бояре и власти то же все говорили между собою; не было такого человека, который бы не плакал, на него смотря, потому: вчера с нами, а ныне безгласен лежит, и это к таким великим дням стало. И которые от ближних были со мною, все перервались плачучи, а всех пуще Трубецкой, да Михаила Одоевский, да Михаила Ртищев, да Василий Бутурлин плакали по нем государе, что бог изволил скорым обычаем взять и свои грехи вспоминаючи. Да сказывал мне Василий Бутурлин, а ему сказывал патриархов дьяк: мнение на него государя великое было, то и говорил: переменить меня, скинуть меня хотят, а если и не отставят, то я сам от срама об отставке стану бить челом; и денег приготовил с чем идти, как отставят, беспрестанно то и думал и говаривал, а неведомо отчего. У меня и отца моего духовного, содетель наш творец видит, ей, и на уме того не бывало и помыслить страшно на такое дело; прости владыка святый, хотя бы и еретичества держался и тут мне как одному отставить его без вашего собора. Чаю, владыка святый, хотя и в дальнем ты расстоянии с нами грешными, но то же скажешь, что отнюдь того не бывало, чтоб его света отставить или ссадить с бесчестием. А келейной казны у него, государя, осталось 13400 рублей с лишком, а сосудов серебряных, блюд, сковородок, кубков, стоп и тарелок много хороших, я переписывал я сам келейную казну, а если бы сам не ходил, то думаю, что и половины бы не почему сыскать, потому что записки нет; не осталось бы ничего, все бы раскрали; редкая та статья, что записано, а то все без записки, сам он государь ведал наизусть, отнюдь ни который келейник сосудов тех не ведал; а какое, владыка святый, к ним строенье было у него государя, в ум мне грешному не вместится. Не было того сосуда, чтоб не впятеро оберчено бумагою или киндяком. Да и в том меня, владыка святый, прости. [40]
И я, перекрестясь, взял за руку его света и стал целовать, а в уме держу то слово: от земли создан, и в землю идет, чего бояться. Да в ту ж пору как есть треснуло у него в устах и я досталь испу-жался, да поостоялся так мне полегчело от страха, да тем себя и оживил, что за руку его с молитвою взял. А погребли в субботу великую, и мы надселись, плачучи, а меня первого грешного, мерзкого которая мука не ждет. Ей, все ожидают меня за злые дела, и достоин я окаянный тех мук за свои согрешения; а бояре и власти то же все говорили между собою; не было такого человека, который бы не плакал, на него смотря, потому: вчера с нами, а ныне безгласен лежит, и это к таким великим дням стало. И которые от ближних были со мною, все перервались плачучи, а всех пуще Трубецкой, да Михаила Одоевский, да Михаила Ртищев, да Василий Бутурлин плакали по нем государе, что бог изволил скорым обычаем взять и свои грехи вспоминаючи. Да сказывал мне Василий Бутурлин, а ему сказывал патриархов дьяк: мнение на него государя великое было, то и говорил: переменить меня, скинуть меня хотят, а если и не отставят, то я сам от срама об отставке стану бить челом; и денег приготовил с чем идти, как отставят, беспрестанно то и думал и говаривал, а неведомо отчего. У меня и отца моего духовного, содетель наш творец видит, ей, и на уме того не бывало и помыслить страшно на такое дело; прости владыка святый, хотя бы и еретичества держался и тут мне как одному отставить его без вашего собора. Чаю, владыка святый, хотя и в дальнем ты расстоянии с нами грешными, но то же скажешь, что отнюдь того не бывало, чтоб его света отставить или ссадить с бесчестием. А келейной казны у него, государя, осталось 13400 рублей с лишком, а сосудов серебряных, блюд, сковородок, кубков, стоп и тарелок много хороших, я переписывал я сам келейную казну, а если бы сам не ходил, то думаю, что и половины бы не почему сыскать, потому что записки нет; не осталось бы ничего, все бы раскрали; редкая та статья, что записано, а то все без записки, сам он государь ведал наизусть, отнюдь ни который келейник сосудов тех не ведал; а какое, владыка святый, к ним строенье было у него государя, в ум мне грешному не вместится. Не было того сосуда, чтоб не впятеро оберчено бумагою или киндяком. Да и в том меня, владыка святый, прости. [41]
В то время как главное войско Владислава сидело здесь, дожидаясь жалованья, действовали лисовчики под начальством Чаплинского: страшно опустошая все на своем пути, они взяли Мещовск и Козельск, но не могли взять Калуги, куда, по просьбе жителей, был отправлен 18 октября князь Дмитрий Михайлович Пожарский, у которого было в распоряжении 5400 человек войска. Чаплинский засел в Товар-кове, в расстоянии одного перехода от Калуги, которой не было от него покоя; Пожарский также не оставался в бездействии; борьба шла сначала с переменным счастьем, но Пожарскому удалось наконец ворваться к полякам в Товаркоз-ский городок и истребить там у них все запасы. Другой Пожарский, князь Дмитрий Петрович, был послан оборонять Тверь; на дороге в Клину осадил его пан Соколовский. Пожарский бился в осаде, отсиделся и провел государевы запасы в Тверь; Соколовский пришел и под Тверь; Пожарский отсиделся и здесь от него; после Соколовского пришел под Тверь полковник Копычевский, стоял под городом две недели и не сделал ему ничего. Белая также не сдавалась полякам. Попытка Владислава овладеть внезапно Можайском не удалась: тамошние воеводы Федор Бутурлин и Данила Леонтьев знали о движении неприятеля и были готовы встретить его. Узнавши об этой готовности, узнавши, что город сильно укреплен и что к нему на помощь идет сильный отряд из Москвы, Владислав не решился ни вести войско на приступ, ни осадить город в зимнее время, в декабре, и возвратился в Вязьму, потерявши от холода много людей, особенно немцев. Когда в Москве узнали об опасности, грозящей Можайску, то отправили туда воевод, боярина князя Бориса Михайловича Лыкова и Григория Волуева, с отрядом около 6000 человек, Волок был занят стольниками, князьями Дмитрием Мамсгрю-ковичем и Василием Петровичем Черкасскими, с 5000 войска. [42]
Новый 1655 год начался вестями неприятными с запада. Любовицкие мещане изменили, воеводу Рожнова отдали полякам; оршане отложились и заставы поставили; жители Озерищ связали воеводу и отослали к гетману литовскому Радзивиллу, порубили 36 человек русских солдат, ушло только четыре человека; в Смоленске изменили молодой Соколинский и двое Ляпуновых. Матвей Васильевич Шереметев разбил наголову князя Луком-ского, хотевшего отнять дороги у Витебска79; но, с другой стороны, гетман Радзивилл предпринял наступательное движение на русских: 2 января Золотаренко писал из Нового Быкова, прося помочь ему против приближающегося Радзи-вилла, а 7 января извещал, что он осажден 24 000 литвы. Тот, как бы загодя оправдываясь в измене, писал 17 января боярину Василью Васильевичу Бутурлину: Поддавшись раз царю его милости, изменять не мыслю и посылаю к царскому величеству листы, писанные ко мне Радзивиллом; только надобно скоро людей: одни мы не можем с королем польским воевать, и не надобно бы давать себя ляхам на посмеяние. Скоро после того товарищ Поклонского, Воейков, дал знать князю Трубецкому об измене полковника-шляхтича: На пятое февраля, за два часа до света, полковник Поклонский государю изменил с могилевскою и других городов шляхтою и с козаками, которые у него в полку были, гетманов Радзи-вилла и Гонсевского с польскими войсками в большой земляной вал впустил, и теперь я в меньшем земляном валу сижу в осаде с государевыми ратными людьми и с мещанами, которые с нами; было три приступа и под вал четыре подкопа, но подкопами нам ничего не сделали, и теперь мы ждем выручки от вас. Поклонский, оправдывая свой поступок, писал Золотаренку: Мы в лучшей вольности прежде за ляхами были, чем теперь живут наши; собственные мои глаза видели, как бездельно поступала Москва с честными женами и девицами. К протопопу Нежинскому он писал: Золотые слова шляхте и городам на бумаге надавали, а на ноги шляхте и мещанам железные вольности наложили; насмотрелся я над кутеинскими монахами, как Москва почитает духовенство и вещи церковные: в церкви престолы сами обдирали и все украшение церковное в столицу отослали, а самих чернецов в неволю загнали; а что с отцом митрополитом и другими духовными делают. [43]
Царь отправил туда 20000 жалованья для раздачи козакам, но Вы-говский писал ( 19 июля): Жалованье царское, червонные золотые теперь нельзя козакам раздавать, потому что Войско Запорожское не вместе находится, и нельзя составлять епи-ска, доколе бог подаст победу над врагами; теперь больше 100 000 войска вышло на рать, а жалованья царского только 20 000: если этим разделим, другие забунтуют и на службу государеву не пойдут. В августе Хмельницкий извещал государя, что господарь молдавский и волошский и король венгерский хотят быть под царскою рукою; но Выговский писал боярину Бутурлину, что волохам верить нельзя, потому что они вместе с поляками от Днестра ударили на полк Браслаз-ский. Государь не был доволен медленностию гетмана. В августе дворянин Ржевский послан был сказать ему: Государь сам пошел на поляков, а тебе, гетману, и всему Войску Запорожскому, видя такую премногую государскую милость, и давно было над польским королем промышлять; а крымского хана бояться нечего: от него защищает боярин Василий Борисович Шереметев, да и у тебя, гетмана, в Полтаве и в других местах, куда можно ожидать прихода крымских людей, полки козацкие есть; кроме того, донским козакам велено идти на Крым и татарские юрты разорять. Хмельницкий отвечал, что если б он не боялся хана, то давно бы пошел и теперь выступает по царскому указу. Действительно, он выступил из-под Хвостова, но не помешал полякам свирепствовать в Подолии и Украине, где жители русских городов, защищаясь от врага, ознаменовали себя геройским, но бесполезным мужеством. Вместе с Хмельницким должен был идти московский воевода Андрей Бутурлин, который не был доволен распоряжениями гетмана и писал государю: Я пошел от Хвостова августа 25, а гетман пошел 26 и настиг меня в Ро-мановке, а в Романовке дал мне вожа и велел идти перед собою, велел меня вести, и сам идет за мною с Войском Запорожским пустым местом, черным шляхом, не спеша. Бердичев и стояли до 15 числа; ставится он, гетман, от меня особым обозом. Я приезжал к нему много раз и говорил по твоему государеву указу, чтоб шел, не мешкая, в сход к твоим боярам и воеводам, князю Алексею Никитичу Трубецкому с товарищами, под Луцк, жилыми местами; но он мне отказал тем, что со мною ратных людей мало, а о князе Трубецком под Луцком не слыхать, а знает он подлинно, что польский король с гетманом идет против него; также знает он наверное, что польский король крымского хана подкупил, который сбирается войною под черкасские города, и ему, гетману, идти против короля и над польскими городами промышлять не с кем. [44]
По этим вестям государь велел князю Никите Борятинскому идти изо Ржевы в Дорого-буж, отсюда помогать смоленским таборам, промышлять над литовскими людьми и посылать под Смоленск хлебные запасы из Дорогобужа. В ноябре князь Борятинский дал знать, что он со всеми ратными людьми пришел в Дорогобуж, а Гон-севский пришел и стал между Дорогобужем и Смоленском в Твердилицах, дороги все от Смоленска отнял. Бутурлин из-под Смоленска писал то же самое и что с запасами приезду к ним ниоткуда нет, долгое время сидят они от литовских людей в осаде, хлебными запасами и конскими кормами оскудели, так что иные ратные люди начинают есть кобылятину; литовские люди с двух сторон, из Смоленска и из Твердилиц, приходят к острожкам каждый день и тесноту им чинят великую. Сулешов писал из Дорогобужа, что он посылал голов Бояшева и Тараканова на литовских людей; эти головы встретили полковника Вишля, побили его наголову, взяли в плен вместе со многими другими поляками, забрали знамена, трубы и литавры; в Москве сильно обрадовались. Сулешову и Прозоровскому, также всем ратным людям, которые были в бою, послали золотые. Но в мае пришли другие вести: Сулешов писал, что Гонсевский, соединившись с полковником Чаплинским, приступил к смоленским острожкам и вытеснил Бутурлина и Погожего, которые отступили к Белой; Чаплинский подошел было и к Дорого-бужу, но был разбит наголову и потерял 240 человек; Сулешов с товарищами опять получил золотые и приказ идти к Москве, оставя в Дорогобуже, Вязьме и Можайске воевод и ратных людей, сколько пригоже, и наполня эти города хлебными запасами, устроив осады совсем, чтоб в них было сидеть бесстрашно. В Дорогобуж был отправлен стольник князь Петр Пронский с товарищем Иваном Колтовским; но они дали знать царю, что в Дорогобуж пройти им нельзя: город осажден литвою; государь приказал им быть в Вязьме и отсюда помогать Дорогобужу, над литовскими людьми промышлять. В июле вести еще хуже: литовские люди пришли в Ржевский уезд, сбираются воевать Старицу, Торжок, Ус-тюжну; в июле писали воеводы из Кашина, Бежецкого Верха, из Углича, что литва уже у них, идет в вологодские и бело-зерские места; нужно было всюду посылать войско, а между тем давали знать, что сам королевич Владислав, величая себя царем русским, идет прямо на Москву. [45]