Cтраница 2
В основе индуистского сознания лежит принципиально иное, чем в христианстве, понимание Бога. Индуизм не знает персонифицированного Бога-Творца. Источником всего сущего является вечная абсолютная реальность - Абсолют, Брахман, а вся эмпирическая, феноменальная действительность представляет собой его эманацию. Из этого следует, что, во-первых, действительность иллюзорна, неподлинна, так как подлинным бытием считается только Брахман, а во-вторых, что мир подчинен имманентным законам, обусловленным его причастностью к Брахману. Законы, по которым существует мир, неизменны и вечны, индийской культуре чужда идея о произвольном нарушении мировой гармонии. Даже многочисленные индийские боги, как и весь материальный мир, подчиняются этим законам и не противостоят миру людей и природы, а являются лишь его вершиной. [16]
То, что выражается в числе как многое, как прерывное, на самом деле есть одно, единое, непрерыв-нпе. Объективно только здесь и мог встать вопрос, о том, что такое К. Рассуждении элейцев разрушали представление о божеств, природе числа, jjo существу они доказывали, что число, связанное с представлением о дискретности бытия, есть лишь субъективно произвольная форма, извне налагаемая на бытие, к-рое на самом деле непрерывно и едино, и что поэтому число и числовые соотношения выражают не подлинное бытие, а лишь видимость, пестрое марево чувственно воспринимаемых фактов. [17]
Творчество Рильке, Сартра, Кафки, Камю пронизано экзистенциалистскими идеями. Оно означает основную, чаще всего бессознательную установку личности, внутреннее бытие человека. Человек может воспринимать и осознавать экзистенцию лишь так, как если бы она была вечной ( лишь под знаком вечности), и обязан жить ради ее спасения. Когда человек погружен в мир повседневных забот и тревог, его подлинное Я остается невыявленным. Он подчинен безликой среде ( Ман), утрачивает свою индивидуальность, самостоятельность, поступает так, как поступают другие, думает так, как думают другие. Лишь страх перед Ничто, ощущение бессмысленности существования, его абсурдности освобождают человека от этого состояния и заставляют его обратить взор на свою экзистенцию, приводят человека к подлинному бытию. [18]
В социализме, как и религии, - утверждал Бердяев, - проявляется что-то сверхчеловеческое, религиозно-тревожное и в социалистически-религиозном пафосе чувствуется уже сверхисторическое начало. Социализму как особой лже-религии, согласно Бердяеву, присущи свои святыни ( народ, пролетариат), свое учение о грехопадении ( появление частной собственности), культ жертвенности ( счастье будущих поколений как смысл существования людей), экстремально-эсхатологическое переживание истории, которая должна завершиться установлением рая на земле. Еще в 1907 году Бердяев предупреждал, что в границах социалистического сознания рождается культ земной материальной силы, нарастает процесс гипостазирования общественных универсалий, порождающий устремление к сверхчеловеческому, к новому земному богу. Это суждение Бердяева, беспощадная глубина которого быть может не вполне осознавалась даже им самим, стало апокалипсическим знамением многострадального XX века. Негативно оценивая разнообразные философско-социологические версии учения об общественном прогрессе, Бердяев настаивал на признании абсолютной и непреходящей ценности любой личности как принадлежащей подлинному бытию, а также всякого поколения людей и всякой культуры. По Бердяеву, данное учение заведомо и сознательно утверждает, что для огромной массы человеческих поколений и для бесконечного ряда времен и эпох существует только смерть и могила... Все поколения являются лишь средством для осуществления этой блаженной жизни, этого счастливого поколения избранников, которое должно явиться в каком-то неведомом и чуждом для нас грядущем. Нравственный смысл и пафос этого тезиса мыслителя противостоят революционистским риторикам, постулирующим пренебрежение человека к собственной судьбе, его самоуничижение ввиду принадлежности к менее совершенному поколению либо менее прогрессивной культуре. Одновременно Бердяев отвергает и цели тех реформаторов истории, которые видят смысл жизни поколений главным образом как процесс обеспечения достойной жизни грядущим поколениям, как заведомо нечто менее ценное и значимое. [19]