Cтраница 2
Трагизм этого развития привел в конце концов, или же может быть, с других позиций, был снят, когда отдельные представители этого эмансипировавшегося от церкви ордена в поисках спасения обратились к государству и в противоположность больше не признаваемым, или признаваемым лишь частично, притязаниям церкви на власть защищали, отстаивали самостоятельность государства и его порядков. Западное монашество, как учит этому такое удивительное преображение, оказалось неспособным длительное время существовать без тесной связи с социальной властью. [16]
Отказ от обряда - всегда вызов обществу, его наиболее глубоким, наиболее очевидным безднам: то, что общепринято считалось правильным и молчаливо соблюдалось, вдруг предстает условностью и, следовательно, становится дискуссионным. Нормы и ценности оказываются поколебленными, и, как следствие, становятся шаткими все социальные институты и их система регуляции. Вот почему, несмотря на видимость, нет ничего более политичного, чем механизмы социальной регуляции: в конечном счете это инструменты социальной власти, а значит - господства. Отказ от вступления в брак молодежи, рожденной после 1968 года, был связан с политической обстановкой и отказом от мужского господства. [17]
Нам потребовалось сделать некоторое отступление на тему мифологии, поскольку мы установили, что миф порождается реальным или воображаемым успехом колдовства. При всей своей значимости, которой магия обязана глубокой вере и спонтанности ритуала, воплощающего жгучие желания и страстные чувства, со всей силой, какую дает ей личный авторитет, социальная власть и успех, как самого мага, так и участника магических ритуалов, - магия все же не гарантирована от неудач и провалов, и мы серьезно недооценили бы интеллект, логику и опыт дикарей, если бы предположили, что они будто бы не осознают этого или не могут извлечь из этого необходимые уроки. [18]
Термины власть и любовь используются постоянно в повседневной речи, понимаются интуитивно и практически никогда не определяются точно. Между тем власть имеет огромное значение в деятельности человека. Окружающая нас действительность дает множество примеров специфических проявлений властных отношений; социальная власть и соперничество из-за власти порождают большинство драм в нашей жизни. Власть, таким образом, предстает перед нами не только как всеобщее свойство социальных структур, но и как трудно поддающийся определению, можно сказать даже загадочный, социальный феномен. [19]
Полагая, что общество и общественные явления должны быть предметом социологии, О. Конт считал, что социология должна изучать социальную статику и социальную динами ку. Изучая социальную статику, социология, по его мнению должна открыть основные элементы структуры общества в их взаимной связи и определить общие условия гармонического отношения частей образующих социальное целое. Конт считал, что всегда должна существовать спонтанная или сознательная кооперация этих частей, приводящая к социальной власти. [20]
Любая попытка предположить, что такой ( определенно случайный) консенсус есть ложное сознание, бессмысленна, поскольку мы не можем выйти за пределы рассмотрения, в котором мы находимся. Из этого Г. Г. Гадамер выводит онтологический приоритет лингвистической традиции до всякой возможной критики: в любое заданное время мы можем, таким образом, критиковать только индивидуальные традиции, поскольку мы сами принадлежим к всеохватывающему традиционному контексту языка. Языковая и культурная традиция при таком подходе оказывается абсолютной и самодостаточной, она становится идеологией, скрывающей структуры доминирования и легитимированного принуждения. Метаинститут языка как традиции, разумеется, зависит, в свою очередь, от социальных процессов, которые не сводятся к нормативным отношениям. Язык также является средством доминирования и социальной власти; он служит для легитимации отношений организованной силы. [21]