Cтраница 2
Фома Аквинский, средневековый ученый-богослов, обосновывает первенство знания божественного перед знанием человеческим, рациональным, первенство теологии перед философией. [16]
Мистика проникает в подзвездный нетварный мир, в тайну Божественного. Оккультизм - в соседние, параллельные с нами тварные миры и запутывается, и блуждает в них ( А. [17]
Таковой представляется сегодня автору наука, не желающая видеть проявления божественного в физическом и духовном мире человека. [18]
В деле воспитания, считал Иоанн Златоуст, необходимо обращаться к самому божественному в человеке, к тому, что являет в нем образ Божий, - его воле и свободе, его самодеятельности, основанной на нравственности. [19]
Когда музыка близка к совершенству, тогда она дает возможность прикоснуться к божественному, становится, по уверению буддистов, самым возвышенным из искусства, ведущим к озарению. По словам даосского мудреца Чжуан-цзы, музыка позволяет человеку остаться простым, чистым и искренним и вернуться к своему начальному состоянию. [20]
Но иногда, когда вы в нужном настроении, самые обычные вещи становятся вестниками божественного. [21]
Это сознание части приносит с собой удивительное чувство спокойствия и благости: мы доверяем свою жизнь божественному порядку. [22]
Второй путь спасения - созерцательный, и этот путь имеет целью достижение состояния мистического просветления, покоя в божественном. [23]
Слово ересь в то время имело обширнейшее и часто превратное значение, ибо значение религиозное, вечное, неизменяемое, божественное придаваемо было и тому, что не имело ничего общего с ним, придаваемо было форме, внешнему, изменяемому; то, что в самом деле было ересью, какое-нибудь неправильное, нелепое толкование места св. [24]
Подобно тому, как идолопоклонники обоготворяли самые обыкновенные вещи - камни и деревья, так и смертному духу приписывалось нечто божественное и таинственной сначала религией, а затем философией. [25]
Мир не только мастерская, но и величайший храм, где всякое существо и прежде всего всякий человек - луч божественного, неприкосновенная святыня. Homo homini deus ( а не lupus) est - вот что должно служить нашим девизом. Нарушение его, а тем более замена его противоположным заветом, заветом зверской борьбы, волчьей грызни друг с другом, заветом злобы, ненависти и насилия, не проходило никогда даром ни для победителя, ни для побежденных. [26]
И наконец, самое важное: значение религии для чувства, т.е. отражающееся в самых интимных глубинах души действие представлений о божественном, совершенно независимо от всех предположений о том, каким образом эти представления возникли. В этом пункте наиболее сильно непонимание историко-психологического выведения идеальных ценностей. Широкие круги до сих пор представляют себе дело так, будто идеал разоблачен и лишен притягательности, будто достоинство чувства принижено, если возникновение его не есть уже непостижимое чудо, творение из ничего; будто понимание становления ставит под вопрос ценность ставшего; будто низменность исходного пункта принижает высоту достигнутой цели, а непривлекательная простота отдельных элементов разрушает высокое значение продукта, состоящее в совместном действии, оформлении и переплетении этих элементов. Это - дурацкое, путаное убеждение, что человеческое достоинство осквернено происхождением человека от низшего рода животных, - как будто это достоинство не основывается на том, что человек в действительности есть, и не все равно, откуда он берет свое начало. То же самое убеждение всегда будет противиться пониманию религии, которое исходит из элементов, самих по себе еще религией не являющихся. Но именно такому убеждению, будто возможно сохранить достоинство религии, отвергнув ее историко-психологическое выведение, можно поставить в упрек слабость религиозного сознания. Очень уж малы должны быть его внутренняя прочность и глубина чувства, если оно видит угрозу в познании пути своего становления, да и вообще считает себя сколь-нибудь этим задетым. Ведь подобно тому, как подлинную и самую глубокую любовь к человеку не тревожит приходящая позже ясность относительно причин ее возникновения, а ее торжествующая сила обнаруживает себя в том, что она живет и после того, как все эти предшествующие условия отпали, - так всю силу субъективного религиозного чувства докажет только та уверенность, с какой оно покоится в себе самом и ставит свою глубину и интимность совершенно по ту сторону всех источников возникновения, к которым его могло бы свести познание. [27]
Именно эта принадлежность человека к двум мирам и лежит в основе религии, по-своему ее отразившей и противопоставившей мир земной ( природный) - миру божественному, мир преходящий - миру вечному. [28]
Мы хотим покончить с таким атеизмом, каким его изображает Карлейль, мы хотим возвратить человеку содержание, которого он лишился благодаря религии, - не какое-то божественное, но человеческое содержание, и это возвращение сводится просто к пробуждению самосознания. Мы хотим устранить все, что объявляет себя сверхъестественным и сверхчеловеческим, и тем самым устранить лживость, ибо претензия человеческого и естественного быть сверхчеловеческим, сверхъестественным есть корень всей неправды и лжи. Поэтому-то мы раз и навсегда объявили войну также религии и религиозным представлениям и мало беспокоимся о том, назовут ли наг, атеистами или как-нибудь иначе. [29]
Единство вещей и интересов, сблизившее нас поначалу в социальной области, находит свое чистое и как бы отдаленное от какой бы то ни было материи выражение в идее божественного - самым совершенным образом, конечно, в монотеистических религиях, но относительным образом - также и в религиях низшего порядка. Глубинная сущность идеи Бога состоит именно в том, что многообразие и противоположность вещей находят в ней связь и единство - будь то абсолютное единство единого Бога или частные, соответствующие отдельным сферам бытия, единства политеизма. [30]