Cтраница 3
Закономерно, что стремление найти формулу прогресса и обосновать пути ее практической реализации поставило в центр российской социологии проблемы социального поведения, социальной мотивации и социальной структуры. Более того, психологическое направление выступило ведущим в социологии России, во многом определив ее своеобразие и вклад в мировую социологию. [31]
Возникло даже некоторое разделение между социологами Института социологии и его региональных подразделений, с одной стороны, и работавшими в Институте этнографии и его подразделениях - с другой. Первые использовали терминологию, утвердившуюся в проблематике научного коммунизма и в исто-рико-партийной литературе, и они называли свой предмет социологией национальных отношений, вторые использовали понятийный аппарат мировой социологии и отечественной этнологической литературы. [32]
История мировой социологии девиантного поведения излагается во множестве монографий, учебников, статей. Неизмеримо беднее отражена в литературе история отечественных социологических исследований девиантного поведения и его отдельных видов, а также формирования в России социологии девиантного поведения как специальной социологической теории ( см., например: [ 66, с. При отставании от мировой социологии лет на сорок оно еще не отрефлекси-ровано в истории науки. [33]
Но именно содержательный анализ позволяет понять особенности русской социологии как определенной динамической системы, увидеть ее место в системе мировой социологии, выявить ее специфические черты и приоритеты. [34]
Его считают изобретателем теории социального конфликта. Если для Конта и Дюркгейма главное - стабилизация общества, то для Маркса - его уничтожение и замена новым, более справедливым. Считается, что вся мировая социология возникла и формировалась чуть ли не как реакция на марксизм, как стремление средствами теории опровергнуть его. В самом деле, Маркс выступал за революционный путь изменения общества, а все другие социологи - за реформистский. [35]
Система категорий экономической социологии ориентирована на использование языка перспективных экономико-социологических школ и направлений западной науки. К их числу относятся такие категории, как стратификация, мобильность, организационная культура и организационное поведение, социальный контроль и социальный порядок и другие. Некоторые из категорий западных школ ( например, социальные институты, социальный статус, социальная роль и др.) давно вошли в систему языка отечественной социологии и успешно используются в практике исследований. В перспективе масштабы ассимиляции языка мировой социологии неизбежно будут расширяться, что не исключает ( а, напротив, стимулирует) разработку собственных концепций, собственных социальных стратегий экономического развития и собственной иерархической организации категориального аппарата в соответствии со спецификой развития отечественной экономики. [36]
В настоящее время положение российской социологии далеко не из лучших. С горечью приходится сознавать, что по некоторым характеристикам она уступает зарубежной. После десятилетий запрета, подавления научного свободомыслия и лицемерного заигрывания властей она вынуждена заимствовать все лучшее, что создано современной мировой социологией, закладывать новый фундамент своего здания. [37]
Если немецкую социологию тех лет отличает рационализм в анализе социальных изменений, общественного развития ( Вебер, Теннис), французскую - особое внимание к стабилизирующим и скрепляющим общественный организм функциям культуры ( Дюркгейм и его школа), английскую - интерес к социально-историческому анализу ( Тойнби), то в русской социологической традиции акцент переносится на проблематику социального расслоения. Возможно, это как-то связано с социокультурной доминантой общинной справедливости, извечными проблемами кто виноват. Несомненно, что сильнейшее влияние оказывали социал-демократы, марксисты, поскольку в теории Маркса именно классовая борьба есть движущая сила истории. Не случайно Питирим Сорокин вошел в классику мировой социологии в том числе и благодаря своему фундаментальному труду о социальной стратификации и социальной мобильности. [38]
Но такая ситуация была характерна не только для нашей страны. Если уподобить общество организму ( этот прием зачастую использовали ранние социологи-теоретики), то культуру можно сравнить с истечением из какой-нибудь из общественных желез, что, конечно, важно, но не определяет ни строения общественного организма, ни норм и законов его функционирования и развития. Поэтому, хотя речь о вторичности не шла, была выдвинута генераль-ная идея о так называемом культурном лаге - отставании культу-ры от развития общества. Эта идея неявно регулировала отноше-ние социологов к культуре, отодвигая на второй план всю связан-ную с культурой проблематику. Повторяю, это было характерно не только для советской марксистской, но и во-обще для мировой социологии. [39]