Cтраница 2
Зиммель рисует грандиозную картину затвердевания того, что в его философии культуры именовалось культурной формой. Объективированная культура, по Зиммелю, становится тормозом на пути саморазвития и самореализации жизни. В этом состоит трагедия культуры, которая заложена внутренней логикой ее развития. [16]
Однако означает ли это, будто в современном сознании цоминирует культурология, а философия культуры отошла а второй план. Такая установка кажется мне неправомочной. Напротив, если говорить о новейших течениях фи-юсофской мысли, то скорее можно фиксировать обратный 1роцесс - от культурологии к созданию новой философии сультуры. [17]
Очевидная трудность, с которой постоянно сталкивались как формационная теория, так и философия культуры, заключалась в невозможности адекватного объяснения того, почему же некоторые ценности и значения, получившие выражение в произведениях далекого прошлого, не утрачивают своей функциональности и сохраняются в духовной жизни много времени спустя после того, как условия, их породившие, очевидным образом ушли в прошлое. Почему некоторые представления и типы мышления ( мифы и религия) продолжают удерживаться в общественном сознании несмотря на все успехи в научном объяснении мира. Почему какие-то социальные и культурные институты ( например, семья и церковь), подвергаясь изменениям оказываются необходимыми и на поздних ступенях прогресса. И, наконец, почему вместо развития как восхождения по ступенькам прогресса движение вперед сопровождается возвратом к, казалось бы, пройденным ступеням. [18]
Адорно), фазис постмодерна ( Лиотар, Деррида и др.), центр тяжести философии культуры смещается на проблематику культура и человек, культура и личность и пр. [19]
И в настоящее время можно говорить о далеко идущем взаимопереплетении проблематики социологии культуры и проблематики философии культуры. А поскольку проблематика культуры занимает все большее место в тех специфических областях теоретической социологии, которые еще недавно достаточно строго дистанцировались от культурфилософии, постольку можно с определенностью говорить о процессах конвергенции между этими вчерашними оппонентами, но, разумеется, не об их взаимоотождествлении. [20]
Представление о том, что культура уникальна, постижима только как неповторимый объект, проникло в философию культуры в конце прошлого столетия. [21]
По-иному интерпретируют сущность жизни мыслители, создающие исторический вариант философии жизни, который можно было бы охарактеризовать как философию культуры ( В. Так же как и Бергсон, интерпретируя жизнь изнутри, эти философы исходят из непосредственного внутреннего переживания, которым, однако, для них является не душевно-психический, а культурно-исторический опыт. В отличие от Ницше, а отчасти и Бергсона, концентрирующих внимание на жизненном начале как вечном принципе бытия, здесь внимание приковано к индивидуальным формам реализации жизни, к ее неповторимым, уникальным историческим образам. Характерная для философии жизни критика механистического естествознания принимает у этих мыслителей форму протеста против естественнонаучного рассмотрения духовных явлений вообще, против сведения их к природным явлениям. [22]
Будем говорить о наиболее близких мне дисциплинах - социологии, истории, политэкономии и теории государства, а также о тех видах философии культуры, которые ставят своей целью истолкование перечисленных дисциплин. Есть такое мнение - и я его поддерживаю, - что политике не место в аудитории. Студенты в аудитории не должны заниматься политикой. [23]
Шилле-ровское учение о наивной и сентиментальной поэзии как двух фазах в развитии культуры и романтическая идея индивидуального своеобразия национальных культур и отдельных исторических ступеней культурного развития обозначают крупные вехи на путях окончательного отпочкования философии культуры в качестве специальной философии дисциплины. Философия культуры становится имманентистской, ищущей свои основополагающие предпосылки внутри себя самой, в своей духовной специфике. [24]
Однако в той мере, в какой эти предпосылки определяются психофизиологически ( Ницше позитивистского периода его эволюции) или антропологически ( у историков первобытной культуры 9 ]), в них проникает и собственно социологический элемент, так что философия культуры начинает сближаться с социальной философией, подчас вообще сливаясь с нею. [25]
Заключая введение в историю западной теоретической социологии, мы испытываем потребность, хотя бы в самых общих чертах наметить разграничительные линии, существующие между этой научной дисциплиной и двумя другими смежными с нею дисциплинами - историей социальной философии и историей философии культуры. [26]
Шилле-ровское учение о наивной и сентиментальной поэзии как двух фазах в развитии культуры и романтическая идея индивидуального своеобразия национальных культур и отдельных исторических ступеней культурного развития обозначают крупные вехи на путях окончательного отпочкования философии культуры в качестве специальной философии дисциплины. Философия культуры становится имманентистской, ищущей свои основополагающие предпосылки внутри себя самой, в своей духовной специфике. [27]
Теперь открывается возможность для истолкования трансцендентальной природы культуры. Сама философия культуры становится по существу теологией культуры. Теологи подчеркивают духовное начало, которое сопровождает встречу с Христом. Делается попытка уточнить определения христианство и культура, соотнести их с историей и историческим сознанием. Культурное развитие человека понимается как устранение греха и приближение к божественному замыслу. [28]
Такой подход имеет методологическое и мировоззренческое значение. Его разрабатывает философия культуры, которая в последние десятилетия интенсивно развивается в нашей стране. Безусловно, это развитие является ответом на усиливающуюся потребность в философском осмыслении культуры. [29]
Зиммель пытался найти сквозное ( основное) противоречие в современной ему культуре - задача почти невыполнимая, поскольку этот период в полном смысле был периодом разброда и шатаний в культуре и идеологии. Однако чтение очерков Философии культуры дает возможность увидеть, насколько чутко ощущал Зиммель пульс времени, насколько тонко он понимал и умел откликаться на новейшие веяния в общественной психологии. Все это делало Зиммеля любимцем публики, мучившейся, образно говоря, проклятыми вопросами времени. [30]